Арина Вильде – Развод в 40. Искупление грехов (страница 16)

Когда я вхожу в дом, все кажется чужим. Как будто это не мой дом, не место, где я жила столько лет. Как будто я здесь посторонняя.

Кир молча проходит в кабинет, даже не оглядываясь.

Я замираю посреди гостиной и прикрываю глаза.

Он перешел черту. Назад пути нет. Сегодня же Кирилл вылетит из этого дома.

Пусть идет к своей любовнице, к своему сыну, к той жизни, которую он строил за моей спиной.

Я поднимаюсь в спальню и сразу замечаю свой телефон. Он лежит на тумбочке, там где я его и оставила. Ожидаемо разряженный.

Я ставлю его на зарядку, и пока он включается, ощущаю, как внутри кипит решимость.

Я больше не могу жить в этой паутине лжи. Больше не собираюсь терпеть. Я сглатываю, в голове яркими картинками всплывает его хватка на моем запястье, его холодный голос в машине.

«Если не хочешь снова там оказаться, веди себя тише.»

Холодок по спине проходит от его выражения, взгляда, тембра голоса.

Телефон включается, и мгновенно начинают сыпаться уведомления. Я сразу хватаю его, даже не разбирая, что за сообщения, первым делом звоню Василине. Господи, я почти две недели не выходила на связь! Она же, наверное, волновалась за меня!

Дочь отвечает быстро, как будто ждала звонка.

— Алло?

— Солнышко, привет. — Я пытаюсь сделать голос веселым и непринужденным, но внутри все дрожит. Я так скучала по ней! Безумно! — Как у тебя дела?

— Нормально, — отвечает она коротко, отчужденно. Словно и не рада меня слышать. — А ты как?

— Я… — Я запинаюсь. — Я в порядке.

Неужели она даже не заметила моего исчезновения? Неужели не волновалась, что не может до меня дозвониться?

— Папа сказал, что у тебя снова был срыв.

Я резко стискиваю зубы. Вот значит как!

— Никакого срыва не было! — резко бросаю я. Как он посмел соврать о таком нашей дочери?

На том конце тишина, но я чувствую, что дочь чем-то недовольна.

— Мам, тебе стоит лучше относиться к своему здоровью. Возможно подольше задержаться в больнице.

— Что?

— Я не хочу, чтобы однажды ты сошла с ума прямо в присутствии моего парня или друзей.

Боль пронзает меня мгновенно. Я словно теряю почву под ногами. Я всегда во всем поддерживала дочь, ограждала ее от всего, ни в чем ей не отказывала, давала ей все, чего она хотела. Василина была моим смыслом жизни. И что я получаю взамен? Это так ранит!

— Ты… — Голос ломается, в груди все сжимается. — Ты что, стыдишься меня?

— Мам… — Василина вздыхает, и в ее голосе такая усталость, такая холодная раздражимость, что мне становится неприятно.

— Я молюсь всем богам, чтобы никто никогда не узнал, что моя мама — психичка.

— Что… — я не могу выдавить слова.

— Вот поэтому я и уехала в другой конец страны. Я занята, мам, позвоню позже.

Она сказала это.

Она действительно это сказала.

Это не сон, не галлюцинация, не чудовищный кошмар.

Это реальность.

И она разбивает мне сердце. Я не верю, что это сказала моя дочь.

Трубка тяжелым грузом лежит в моей ладони, а в голове бесконечно крутятся слова Василины.

«Молюсь всем богам, чтобы никто не узнал, что моя мама — психичка.»

«Вот поэтому я и уехала в другой конец страны.»

Это как нож в сердце.

Телефонный звонок раздается снова, и я вздрагиваю, глядя на экран.

Родион.

Я не сразу отвечаю, пальцы предательски дрожат.

— Нина! — Его голос резкий, взволнованный, даже взбешенный. — Где ты была? Почему не отвечала на звонки?!

Я молчу, пытаюсь собраться.

— Родион… что случилось?

— Этот ублюдок, твой муж, пока тебя не было, провернул такую аферу, что у меня до сих пор волосы шевелятся.

Я замерла.

— Что… что он сделал?

— Во-первых, он склепал справку о том, что ты не дееспособна.

Мир качнулся. Я вцепилась пальцами в подлокотник, потому что иначе бы упала.

— Что?!

— Официальный документ. Все подписано и заверено. Юридически ты больше ничего не решаешь, Нина.

— Нет… это… это невозможно!

— Во-вторых, пока ты была заперта в клинике, он провернул фиктивную сделку по продаже твоих акций.

— Что?! — голос ломается.

— Они теперь принадлежат некой Вере. Вере Колесниковой.

ЧЕРТ.

— Это… это все неправда. — Голос звучит хрипло, я не могу дышать.

Родион не останавливается. Я не хочу больше ничего слышать. Но он добивает меня.

— В-третьих, часть имущества уже продана.

— Нет… Как он это сделал?

— Кир узнал, что я приостановил передачу акций по твоей просьбе, поэтому провернул все за моей спиной… и уволил меня.

— Что…?

— Сказал, что я слишком стар и мне пора на пенсию.

Я не могу в это поверить. Не могу осознать, принять.