Арина Велер – Верить Вере (страница 9)

Она не написала «инцидент». Не дала воспоминанию служебное имя. Кухня. Просто кухня. Так было хуже и легче одновременно: там сразу появлялись жара, открытое окно, миска с черешней, Анна в его рубашке.

Он нажал на поле ответа.

Не написал.

Слева на экране висела таблица дилерской сети. Красные ячейки требовали решений. Секретарь дважды переносила звонок финансового директора. В почте мигал запрос из европейского офиса. Миллионы, поставки, сроки, региональные провалы, люди с оправданиями. Это было неприятно, но привычно. Смотришь достаточно долго — и проблема становится схемой.

С Анной схема не собиралась.

Он открыл папку в личном облаке. Не трогал её около года.

Имя было нейтральным: A.

Когда-то ему казалось взрослым не стирать фотографии женщин, с которыми всё закончилось без грязи. Не прятать, не вычищать прошлое. Теперь каждая такая папка выглядела как архив подозрений, начатый раньше, чем он сам понял, чем занимается.

Анна появилась на экране сразу.

На первом снимке она стояла на мосту и держалась обеими руками за металлические перила. Ветер бросал ей волосы на лицо, она смеялась и щурилась. За спиной дробилась река. Снимок был смазан: Максим фотографировал на ходу, а она смеялась над ним и говорила, что у него руки руководителя, не человека с камерой.

Он услышал её голос.

Самый первый: летний, звонкий, с московским «а», появлявшимся у неё после вина или усталости. Поздний голос, с трещиной внутри, пришёл уже потом.

Анна была иллюстратором.

Не детских книг, как он сначала почему-то решил. Она рисовала упаковки, открытки, небольшие журнальные развороты, вещи, мимо которых люди проходят взглядом. Травы. Руки. Птиц. Женские лица. Иногда зверей с такими грустными глазами, что ему становилось неловко. Её квартира была полна баночек, бумаги, старых кистей и засохшей гуаши; карандаши стояли в тонких стаканах.

Они познакомились на открытии маленькой выставки в галерее у Патриарших.

Максим приехал не ради искусства. Один из партнёров представлял благотворительную инициативу, связанную с городскими пространствами. Нужно было появиться, пожать руки, сказать несколько ровных слов и уехать на другой ужин, дороже и громче.

Анна стояла у стены с бокалом минеральной воды. Смотрела не на картины. На людей перед картинами.

Это ему понравилось.

— Вы тоже здесь не из-за искусства? — спросил он.

Она повернулась. Не окинула его привычным быстрым взглядом: костюм, часы, возраст, уверенность, кольца нет. Сначала будто услышала интонацию. Потом уже посмотрела в лицо.

— Я здесь как раз из-за искусства, — сказала она. — Просто искусство сегодня пришло посмотреть на себя.

Он засмеялся.

Не для вежливости.

Анна не была эффектной в привычном смысле. Светлые волосы до плеч, тонкая шея, серо-зелёные глаза, детский рот с тенью улыбки. Она не заставляла комнату оборачиваться. Рядом с ней через десять минут обнаруживаешь, что смотришь только на неё.

В ней было мало нажима.

Она светила сбоку.

Максим отправил Вере несколько фотографий, потом переписку за первый месяц. Перед этим десять минут выбирал, что можно отдавать. Это оказалось унизительно: передавать другой женщине сообщения от Анны, где они ещё флиртовали, осторожничали, выбирали слова и не знали, какие из них потом станут больными.

Он выделил файл с голосовыми.

Задержался.

Палец висел над кнопкой отправки.

Голосовые были хуже фотографий. Фотография уже остановила тело. Голос продолжает жить: в дороге, ночью, после смеха, после поцелуя, после молчания. Женщина думала, что говорит только тебе. Не будущему расследованию.

Он всё-таки отправил.

Через минуту Вера ответила:

Получила. Сегодня вечером сможете приехать? Лучше говорить об Анне не по телефону.

Максим посмотрел на календарь.

Вечер был занят.

Он отменил всё за сорок секунд.

До встречи оставалось девять часов.

Эти девять часов оказались хуже ожидания перед переговорами. На переговорах тело хотя бы занято делом: держи спину, не трогай лицо, говори медленнее, не перебивай в момент чужой лжи. Здесь тело было бесполезным. Оно помнило то, что разум пытался оформить как показания.

К пяти вечера он устал так, как устают от хрупкой тяжёлой вещи в руках.

Перед уходом секретарь заглянула в кабинет.

— Максим, вам распечатать материалы к завтрашнему совету?

— Отправьте на почту.

Она кивнула, но не ушла сразу.

— Вы сегодня без водителя?

— Да.

— Хорошо.

Она сказала это осторожно. Значит, он выглядел хуже, чем думал.

В машине включился сохранённый профиль. Сиденье отъехало назад, руль вышел ближе, в салоне зажёгся тусклый свет. На экране появилась рекомендация маршрута. Женский голос предложил объехать пробку через бульвары.

Максим отключил звук.

В машине стало тихо.

На Чистые пруды он приехал раньше назначенного времени. Десять минут сидел во дворе и смотрел на старый дом. На втором этаже горел тёплый прямоугольник окна. Он не знал, кабинет ли это Веры. Решил, что её. И тут же почувствовал раздражение к себе: он уже угадывал, где она находится. Уже ждал не только разговора.

Павел был прав.

Можно влюбиться не в женщину. В возможность быть выслушанным.

Вера открыла дверь сама.

Сегодня на ней был серый свитер с высоким воротом и чёрные брюки. Волосы распущены, заправлены за уши. Лицо без заметной косметики. Она выглядела менее официальной, чем вчера, и кабинет вокруг неё тоже казался другим: рабочей комнатой, где чужие истории задерживаются дольше положенного.

— Вы немного раньше, — сказала она.

— Могу подождать.

— Уже не нужно.

Она пропустила его внутрь.

На столе лежала папка с его материалами. Рядом распечатанные фотографии Анны, несколько листов с пометками, два стакана воды и маленький диктофон.

Максим задержал взгляд на диктофоне.

Вера проследила за его взглядом.

— Только с вашего согласия.

— Не надо.