Арина Велер – Верить Вере (страница 11)

— Как это было?

Он усмехнулся.

— Вы правда хотите, чтобы я описывал секс с другой женщиной?

Вера поставила стакан чуть дальше от края стола.

— Я хочу понять, что тогда показалось вам живым. Или пугающе точным.

Он замолчал.

За окном прошла машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. В кабинете было тепло. Максим почувствовал ту же неловкость, что утром, когда отправлял Вере голосовые. Чужая близость, вынутая из своего времени, делалась непристойной не от откровенности. Она больше не могла себя защитить.

— Тогда ничего не показалось странным, — сказал он. — Наоборот.

— Что?

— Она была неловкой. Не неопытной. Просто в начале немного боялась, хотя хотела. У неё дрожали пальцы, когда она расстёгивала мои часы. Я помню часы. Не платье, не бельё. Она не могла справиться с застёжкой, раздражалась и смеялась мне в шею. Это было…

Он остановился.

Вера ждала.

— Живым, — сказал Максим тише.

— Почему?

— Потому что в этом не было пользы. Никто не стал бы подделывать такую мелочь.

Он услышал себя.

Вера тоже услышала.

Она не стала хватать его за это сразу.

— Вы часто оцениваете живое через бесполезность?

Максим усмехнулся.

— Звучит чудовищно.

— Звучит грустно.

Она сказала это мягко. От мягкости захотелось защищаться.

— Вы просили точности. Для меня живое — ошибка, лишний жест, некрасивая реакция, плохая реплика. Всё, что не улучшает впечатление.

— А если человек просто внимателен?

— Я не всегда понимаю, где внимание заканчивается и начинается настройка.

Вера опустила взгляд в блокнот.

— Это важно.

— Для дела?

— Для вас.

Он хотел ответить резко.

Не ответил.

Устал. И она была права.

Анна стала для него первым доказательством живого именно через несовершенства: через застёжку часов, вишнёвый сок на пальцах, смешное раздражение от волос во рту во время поцелуя, ночной вопрос про соль. Ей вдруг захотелось помидоров, а есть помидоры без соли она считала насилием над летом.

Он рассказывал Вере долго.

Не всё. Некоторые вещи оставил себе, хотя понимал: Вера это видит. Она не требовала. Иногда только поднимала глаза, когда он слишком резко обходил место, и этим взглядом показывала: дверь замечена, открывать сейчас не будем.

От этого он доверял ей сильнее.

— Теперь кухня, — сказала она.

Он знал, что это будет.

Тело всё равно отреагировало раньше: плечи напряглись, пальцы сжали стакан.

Вера подвинула к нему фотографию Анны с мостом.

— Смотрите на неё, если так легче. Не на меня.

— А если тяжелее?

— Тогда в окно.

Он выбрал фотографию.

Так было честнее.

В тот вечер стояла жара.

Июльская, липкая, городская. К ночи она не уходила, только ближе садилась к коже. Кондиционер у Максима сломался накануне, мастер обещал приехать утром. Анна, вместо благородного страдания, сразу сняла платье, осталась в его белой рубашке и сказала, что цивилизацию переоценили.

Они не собирались ужинать.

Потом всё же сделали что-то вроде ужина: холодный сыр, помидоры, хлеб, черешня, бутылка ледяной воды. Анна прикладывала бутылку к шее. Окна были открыты настежь. Снизу поднимался двор: спор из-за парковки, музыка, хлопок подъездной двери. На кухне пахло фруктами, нагретой пылью и её кожей.

Максим сидел на полу. Анна объявила пол единственным честным местом в квартире. Она устроилась рядом, спиной к нижним шкафам, поставила между ними миску с черешней и положила босую ступню ему на колено.

— Ты всегда так делаешь? — спросил он.

— Как?

— Захватываешь территорию.

— Конечно. Зачем ещё приходить к мужчине домой?

Она сказала это серьёзно, и он засмеялся.

Анна тоже засмеялась, потом вдруг поцеловала его в угол губ и вернулась к черешне, как будто ничего особенного не случилось. Она умела делать близость лёгкой. Поцелуй не превращался в обещание, но и не оставался пустым.

— Она много смеялась? — спросила Вера.

Голос Веры резко вернул его в кабинет.

— Да.

— В тот вечер больше обычного?

— Нет. Так же. Ей было жарко, она выпила немного вина. Пьяной не была.

— Что вы обсуждали перед паузой?

Максим нахмурился.

— Точно не помню.