Арина Велер – Верить Вере (страница 30)

Максим сначала не понял, почему именно это важно. Потом понял и разозлился.

Вера снова искала не событие. Она искала место, где он поверил.

С Анной это место было на кухне: её рука над пятном вина и фраза «Не спасай всё». С Лерой Вера отбросила студию, зеркало, красный топ и её умение держать чужое дыхание в ладони. Всё это громко говорило о Лере. Там она была в силе.

Вере нужна была Лера без силы.

Максим открыл папку L. около полуночи.

Дома.

За последние дни он отвык от квартиры. Она ждала его аккуратная, прохладная, с тем дорогим порядком, от которого в плохие вечера становилось тошно. На кухне не было чашек. На спинке кресла не висела одежда. В прихожей ровно стояли туфли.

Он не включил верхний свет. Только лампу у кресла.

Лера однажды назвала эту лампу «слишком воспитанной для мужчины, который так любит скорость». Тогда она сидела на полу у дивана, в его белой рубашке, с красной ниткой на запястье. Волосы падали на лицо. Она пыталась сдуть прядь с губ, потому что в одной руке держала бокал, а другой водила по ковру какие-то линии.

— У тебя всё послушное, — сказала она.

— Даже лампа?

— Особенно лампа. Светит, как после корпоративного тренинга.

Он тогда рассмеялся. Она улыбнулась собственному попаданию.

Теперь эта лампа светила на ноутбук, на край стола и на его пальцы. Пальцы выглядели чужими: сухими, собранными, с короткими ногтями. Хорошие руки для подписи документов. Плохие руки для ночных воспоминаний.

На экране открылись фотографии.

Лера не любила сниматься. Не так, как женщины, давно привыкшие к камере. С чужими телами она работала безошибочно: видела линию плеча, сгиб колена, поворот головы, секунду, когда человек делается убедительным для зрителя. Перед объективом сама то смеялась слишком широко, то отворачивалась, то вдруг становилась злой. Камера хотела взять у неё что-то лишнее, и Лера это чувствовала.

Первый снимок: служебный выход после запуска. Лера босиком, туфли в руке, голова запрокинута, глаза закрыты. Лицо мокрое от усталости.

Второй: студия. Зеркальная стена. Её отражение пересекается с его отражением.

Третий: красная нитка на рычаге переключения передач.

Максим задержался на ней.

Он не выбросил её сразу после расставания. Около месяца она лежала в ящике письменного стола, тонкая, нелепая, совсем не подходящая к коже, металлу, выверенному интерьеру машины. Иногда он открывал ящик за документами и видел её боковым зрением. Память о том, что его порядок однажды победили босые ноги и чужой смех.

Лера вошла именно так. Без просьбы. И без того, чтобы сразу пожалеть.

Он закрыл фотографию и открыл переписку.

У Леры сообщения были короткие. Она редко объясняла. Одно слово у неё иногда работало сильнее абзаца.

Лера:

Дышишь?

Это было после первой студии.

Он вернулся домой под утро, бросил пиджак на кресло, увидел себя в зеркале прихожей и не сразу узнал. С виду всё оставалось прежним: дорогая рубашка, усталое лицо, собранность, уже вернувшаяся на место. Но под этим ещё шла музыка из студии. Тело помнило её ладонь на груди.

Максим:

Проверяю.

Лера:

Опять контроль качества?

Максим:

Профессиональная деформация.

Лера:

Нет. Страх. Но звучит дороже.

Тогда он улыбнулся. Теперь он просто отвел взгляд от экрана.

Рано, подумал он. Она рано называла вещи.

Но Лера и была такой: называла быстро, иногда грубо, без обхода. Может, поэтому он принял её за честность. Анна подсвечивала его сбоку. Лера ставила свет прямо в лицо и говорила: смотри.

Он смотрел. Потому что хотел.

После Анны в нём накопилось столько осторожности, что резкость Леры казалась свободой.

Максим открыл пустой документ для Веры. Поставил дату. Написал: «После душа».

Посидел. Удалил.

Вместо нужной сцены память снова ушла к машине.

Первый раз Лера села к нему после запуска. Гости уже разъехались, свет в павильоне гас секциями, техникам надоело быть невидимыми. Они сворачивали кабели и раздражались вслух. Лера сидела на бордюре, босиком, с бутылкой воды. Он предложил подвезти её не сразу. Сначала они говорили о машине, бренде и дымовой пушке, которая, по её словам, пыталась сделать из желания сигнал тревоги.

Потом пошёл дождь. Мелкий. Холодный.

Лера подняла лицо вверх.

— Теперь ваши кожаные сиденья узнают жизнь, — сказала она, когда он открыл дверь.

— Мои сиденья переживали хуже.

— Не думаю.

Она села в машину, поставила босые ступни на коврик и провела ладонью по панели. Не как пассажир, оценивающий отделку. Как человек, проверяющий кожу на температуру.

— Здесь всё хочет понравиться.

— Это комфорт.

— Нет. Комфорт не мешает. А здесь всё чуть-чуть соблазняет. Свет, запах, этот голос...

Система мягко произнесла приветствие.

Лера повернулась к динамику.

— Вот. Она говорит так, как женщины говорят утром, если не хотят, чтобы мужчина сразу уходил.

Максим засмеялся.

— Мы долго подбирали тембр.

— Чтобы человеку было приятно?

— Да.

— Чтобы он доверял.

Он не ответил.

Лера посмотрела без обвинения. С интересом.

— Вы продаёте не машины, Максим. Вы продаёте ощущение, что мир можно настроить под человека.