Арина Велер – Верить Вере (страница 32)

Может, дело было в помидоре, соли на пальцах, раздражённой складке у носа. Никакая схема, думал он потом, не стала бы подбирать такую небрежность к такой точной фразе. Или стала бы, если знала: небрежность помогает пережить точность.

— Ты опять читаешь лекцию, — сказал он.

— Я ем помидор и спасаю твою душу. Не мешай.

Он подошёл ближе, забрал у неё полотенце и начал сам вытирать ей волосы.

Лера замерла. Не испуганно. Скорее от неожиданности.

Он почувствовал это руками: плечи сначала стали твёрдыми, потом опустились. Она стояла к нему спиной, босая, в белом халате, с куском хлеба в руке, а он промакивал её волосы полотенцем и понимал, что это интимнее студии. Там желание было громким. Здесь всё было тише. Домашнее. Неловкое.

— У тебя руки другие, когда ты не стараешься, — сказала Лера.

— Какие?

— Тёплые.

Он остановился.

— А обычно?

— Точные.

Эти два слова остались на кухне между ними.

Максим положил полотенце на стол. Лера повернулась. Мокрые волосы прилипли к щекам, халат распахнулся у горла, нитка на запястье стала ярче на влажной коже. Она смотрела без улыбки. Не вела. Сама не знала, куда встать.

И это незнание оказалось сильнее любой её уверенности.

Он коснулся её лица большим пальцем у скулы. Кожа была горячая после душа. Лера на секунду закрыла глаза. Веки дрогнули. Дыхание сбилось. Хлеб чуть не выпал из пальцев.

Она тихо выругалась, положила хлеб на стол.

— Вот это было лишнее.

— Что?

— Я чуть не стала хорошей женщиной.

Он рассмеялся.

Лера тоже улыбнулась, но слабо, устало.

Максим наклонился и поцеловал её.

В студии поцелуй был столкновением. Здесь он пришёл как возвращение к теплу. Лера ответила медленнее. Устала сопротивляться собственной усталости. Её ладони легли ему на грудь, сперва как остановка, потом сжали рубашку и потянули ближе. Халат между ними раскрылся шире, и он почувствовал её тело. Не как зрелище. Как дыхание после горячей воды.

Она пахла его шампунем. Это ударило сильнее духов.

Лера в его халате, с его запахом в волосах, на его кухне. Не завоёванная. Скорее временно вошедшая в его пространство так глубоко, что оно перестало быть выставочным. На столе лежали крошки, соль стояла открытая, на плитке темнел след её мокрой ступни.

Он провёл ладонью по её спине поверх халата.

Лера выдохнула ему в губы.

— Медленнее.

Он остановился сразу.

Она открыла глаза и рассердилась.

— Не так. Ты как приказ выполнил.

— А как?

— Как человек, который тоже хочет.

Позже эта фраза будет мучить его. Лера слышала намерение внутри движения. Он действительно остановился резко, превратил просьбу в команду, выпал из их общего дыхания. Она заметила. Лера всё замечала.

Тогда это казалось жизнью. С ней нельзя было спрятаться за правильным жестом.

Он снова коснулся её. На этот раз двигался медленнее вместе с ней.

В тот вечер всё началось медленнее. Они двигались из кухни в гостиную без плана: поцелуй, шаг назад, её короткий смех, его ладонь на талии, мокрый след на полу, её пальцы на поясе халата. В студии она вела. Здесь они оба теряли направление.

Лера вдруг прижалась лбом к его груди.

— У меня сегодня внутри всё болит от людей.

Он обнял её. Просто обнял. Без движения дальше.

Она молчала долго. Он чувствовал её дыхание через рубашку: неровное, тёплое, усталое. Потом Лера подняла лицо и поцеловала его сама. Медленно. Глубоко. Уже без игры. В этом поцелуе была просьба: будь здесь, не разбирай меня на детали, не уходи раньше времени.

Он был. Тогда ему так казалось.

Они оказались у дивана, потом на диване, потом на полу. Лера сказала, что диван слишком приличный для её сегодняшнего состояния. Он расстегнул халат не до конца, только настолько, чтобы касаться плеч, ключиц, тёплой кожи под влажными волосами. Лера то смеялась, то замолкала, то вдруг становилась серьёзной. В ней не было ровности. Она могла потянуть его ближе, а через секунду остановить ладонью у груди. Не отказывая. Собирая себя.

Ему нравилась эта непоследовательность. Он цеплялся за неё как за доказательство.

Когда халат сполз с плеч, она закрылась руками. Не кокетливо. Сердито, рассердившись на собственную открытость. Максим не стал убирать её руки. Поцеловал костяшки пальцев, потом запястье рядом с красной ниткой.

Лера закрыла глаза.

— Не делай меня нежной.

— Почему?

— Я потом не знаю, куда это деть.

В нём что-то сдалось. Не желание. Оно было давно. Не осторожность. Её с Лерой почти не оставалось.

Плечи расслабились, он выдохнул.

В тот вечер он поверил ей второй раз. Глубже первого. Перед ним была женщина, умеющая лишать его контроля, но сейчас она сама не справлялась с тем, что поднималось внутри.

Они были близки долго.

Не спеша и всё равно жадно. То в тишине, то с короткими словами, нужными только рядом с дыханием. Лера оставалась смелой; усталость делала эту смелость тише, доверие — заметнее. Иногда она направляла его руку. Иногда отстранялась, чтобы посмотреть ему в лицо. Иногда прижимала крепче, как человек, боящийся, что он снова станет наблюдателем вместо мужчины.

— Не уходи в свои мысли, — прошептала она.

Он замер.

— Я здесь.

— Не совсем.

— Лера.

— Я чувствую.

Тогда эти слова показались ему чудом.

Она чувствует. Не угадывает. Не считает. Чувствует, когда он отдаляется внутри, ещё до того, как тело успевает выдать уход. С Анной его спасало право быть несобранным. С Лерой — возможность быть пойманным на бегстве.

Он не понимал, что именно это потом станет невыносимым.

После они лежали на полу, укрывшись его халатом и пледом. Лера положила голову ему на живот. Волосы рассыпались по коже. Пальцы лениво двигались по его запястью, вокруг часов, которые он так и не снял. В квартире было тихо. На кухне остывал чайник. За стеной шумела вода.