Арина Сайрова – Поддельное чудо (страница 9)

— Пока действует долг.

— Удобно. Работник носит знак хозяина прямо на коже.

— Я этого не допущу.

— Тогда открой мастерскую.

Мира подошла к сундуку. Ключ лежал под стопкой зимнего белья, в маленьком кожаном мешке. Она доставала его два месяца назад, когда хозяин двора прислал требование оплатить ремонт крыши. Тогда дошла до ворот, увидела издалека заколоченное окно и вернулась.

Ключ был длинным, железным, с выемкой в форме раскрытого футляра.

— Сегодня поздно, — сказала она.

— Там есть крыша.

— В переулке после темноты грабят.

— У нас шесть ларов. Грабители расстроятся.

— Пластинка Нарвы стоит больше.

— Значит, оставь её здесь.

Мира посмотрела на рабочий футляр. Она не имела права хранить вещественное подтверждение в комнате без защитного шкафа. До утра нужно было сдать пластинку в палату Реестра. Но если отметка Ардена появилась в трёх обязательствах сегодня, а Руден уже назначил встречу на завтра, любая бумага, которую она отдаст вечером, утром окажется у его комиссии.

Она достала свёрток с пластинкой и положила рядом с уведомлением.

Одинаковый металл. Разные руки. На пластинке Нарвы не было знака Ардена, но почерк трёх строк казался знакомым не буквами, а тем, как они размещались: каждая начиналась чуть правее предыдущей. Отец учил учеников записывать признание ступенями — поступок, последствие, исправление. Так сборщик сразу видел, где человек пропустил часть.

Этим приёмом пользовалась половина цеха.

И всё же Мира вспомнила ящики в мастерской. В нижнем отец хранил забракованные пластины. Некоторые были без номеров.

— Собирайся, — сказала она.

Лин не улыбнулся. Быстро надел куртку, обмотал шею шарфом и сунул в карман переплётный нож.

— Нож оставь.

— Ты берёшь четыре иглы и резак.

— Это инструменты.

— У меня тоже.

Мира не стала тратить время. Она спрятала пластинку во внутренний карман, взяла фонарь и погасила плиту.

На лестнице Лин задержался у мутного оконца. В стекле отражалось его лицо поверх ночных крыш. Половина принадлежала семнадцатилетнему переплётчику: узкий подбородок, светлая бровь, упрямо сжатые губы. По второй уже проходила белая молния Ардена.

— Если я стану похож на него целиком, — спросил Лин, — ты сможешь смотреть на меня и видеть меня?

Мира хотела ответить сразу.

Не смогла.

Лин отвернулся раньше, чем молчание стало ответом, и начал спускаться.

Она пошла следом, сжимая в руке ключ от мастерской, которую пять лет называла безопаснее закрытой.

Глава 3. Охотница с печатью

Замок мастерской не хотел узнавать ключ.

Мира дважды провернула его до упора, прижала дверь плечом и попробовала снова. Железо скребло внутри железа, но засов не двигался. За пять лет дерево разбухло, петли просели, а в щель под порогом нанесло песка. Лин молча забрал у неё фонарь, поставил на камень и просунул переплётный нож между дверью и косяком.

— Оставь, сломаешь лезвие.

— Тогда перестанешь говорить, будто это инструмент для драки.

Он нащупал язычок, надавил плоской стороной. Мира одновременно повернула ключ. Дверь вздрогнула и распахнулась так резко, что оба едва не упали в темноту.

Изнутри пахнуло холодной золой, маслом и старой медью. Запах не ослаб за годы. Мира ожидала пыли, сырости, мышиного помёта — чего-нибудь, что отделило бы закрытое помещение от памяти. Но мастерская пахла тем вечером, когда отец велел ей отнести в палату три книги заказов, а сам остался заканчивать Северную скобу. По крайней мере, тогда он называл кусок чёрного железа на верстаке именно так.

Она подняла фонарь.

Верстак стоял у дальней стены. На нём лежали щипцы, молоток с обмотанной рукоятью и каменная плита для выравнивания пластинок. Инструменты забрали не все: следователи выбирали вещи, которые могли доказать изготовление чудес, а простое ремесло оставили семье. На стене белели прямоугольники там, где раньше висели формы. В углу темнела остывшая печь. Над нею Мира в детстве выцарапала две черты, отмечая свой рост. Отец добавил третью и подписал: «когда научилась не хватать горячее».

Лин увидел надпись и провёл пальцем по буквам.

— Меня здесь нет.

— Тебя не подпускали к печи.

— А тебя, значит, подпускали.

— Я была послушнее.

Он посмотрел на неё.

— Неправда.

Мира сняла со стены деревянную рейку и поддела ставень. Заколоченное окно пропустило узкую полосу света от дворового фонаря. Этого хватило, чтобы увидеть пыль на полу: ровную почти повсюду, кроме дорожки от двери к верстаку.

Кто-то входил после неё.

Последний раз Мира была здесь в конце лета. Тогда пыль лежала сплошным серым слоем. Теперь у двери виднелась смазанная пятка, дальше — две неглубокие впадины. Посетитель ступал осторожно, возможно, обмотал сапоги тканью. Возле верстака след исчезал.

— Не двигайся, — сказала Мира.

— Я уже вошёл.

— Стой там.

Она присела. На песке у порога блеснула тонкая стружка. Мира подняла её иглой и поднесла к фонарю. Красная медь, свежий яркий срез. Сама дверь была обита железом. Медная стружка могла упасть только с инструмента или заготовки.

Лин светил ей через плечо.

— Вор?

— Вор унёс бы молоток. Его можно продать.

— Следователь?

— Официальный оставил бы знак на косяке.

Она показала ему маленькую впадину возле замочной скважины. Кто-то вставлял не ключ, а тонкую трубку и отжимал старый механизм. Работал аккуратно, но торопился: край отверстия был свежо оцарапан.

Мира надела перчатки. Потом вспомнила, что это её собственная мастерская, и разозлилась на себя за эту мысль. Принадлежность помещения ничего не меняла. След оставался следом.

Она прошла по дорожке, ставя ноги в уже смазанную пыль. Лин двинулся следом.

— Я сказала стоять.

— Тогда свет оставь.

Мира взяла фонарь и поставила на верстак. Ящики были закрыты. Верхний выдвинулся с визгом и показал груду угольных карандашей, костяных меток и медных обрезков. Во втором лежали кожаные ремни для крепления форм. Нижний, где отец держал забракованные пластины, не поддался.

— Ключ есть? — спросил Лин.