Арина Сайрова – Поддельное чудо (страница 10)

— Замка раньше не было.

Фасад ящика выглядел прежним, с тёмным сучком справа. Но между ним и столешницей появилась латунная полоска. Её утопили в дерево и присыпали пылью. Мира провела иглой по краю и нашла круглое отверстие, меньше просяного зерна.

— Печать, — сказал Лин.

Он произнёс это без зависти, но Мира всё равно ощутила тяжесть медного знака под одеждой. Печать проверяющей была круглой, величиной с большую монету. На лицевой стороне — открытый глаз над щипцами, на обратной — три коротких выступа. Выступы позволяли открывать цеховые шкафы с вещами, переданными на проверку. За каждый такой шкаф отвечал человек, чья печать вошла в замок последней.

— Этого ящика не было в описи, — сказала она.

— Может, был. Ты же веришь описям.

— Я верю тому, что можно проверить.

— Опись ты проверяла?

Мира не ответила. После ареста отца она сидела у этого верстака, пока двое следователей называли предметы, а третий записывал. Формы — семь. Пластины с признаниями — двадцать четыре. Заготовки без текста — одиннадцать. Личные инструменты — тридцать два. Она следила, чтобы числа сходились, но не касалась ящиков. Ей было двадцать четыре, и она старалась выглядеть человеком, который понимает порядок. Савел Руден стоял у двери и говорил тихо, почти сочувственно. Он обещал сохранить за нею печать, если она не станет мешать разбору.

Тогда это казалось спасением.

Мира достала медный знак. Лин поднял фонарь ближе. Края отверстия в латунной полоске были чистыми, без зелени. Замок поставили недавно.

— Если откроешь, они узнают? — спросил он.

— Запомнится оттиск.

— И что будет?

— Спросят, почему я вскрыла хранилище.

— Скажешь: потому что хранилище нашли в нашей мастерской.

— Они скажут, что оно цеховое.

— Оно стоит в столе отца.

— Цех считает, что всё, чего касалось признание, принадлежит ему до расходования силы.

— А лицо?

Мира посмотрела на белую черту у его виска.

— По их правилам — тоже обеспечение.

— Тогда открывай.

Печать вошла в отверстие с мягким щелчком. Внутри дрогнула тонкая пластина. Медный знак потеплел в пальцах: замок считал имя, право и время. Мира повернула печать. Нижний ящик выехал сам на ширину ладони.

Он был пуст.

Не совсем. Дно покрывала красноватая пыль, а в дальнем углу застрял обломок пластинки. Мира вытянула его щипцами. Треугольный кусок меди был меньше ногтя. На нём сохранились две насечки и хвост буквы.

— Это от признания? — спросил Лин.

— Или от номера.

Она вынула из внутреннего кармана пластинку Нарвы Гис. Класть её на верстак не стала, держала над ящиком. Красная пыль на дне совпадала по цвету, но это ничего не доказывало: вся чистая медь после напильника давала такую же. Гораздо важнее были две насечки. Отец делал их по левому краю, чтобы пластинку можно было прочитать на ощупь в дыму. Первая означала поступок, вторая — последствие, третья — исправление. На обломке оставались первая и вторая. Третью часть кто-то отломил.

Признание без исправления сохраняло силу.

— Здесь лежали пластины, — сказала Мира. — Много. Их вынесли недавно.

— Те, которых не было в описи?

— Возможно.

— И замок поставили, чтобы ты не заметила пустой ящик?

— Замок поставили, чтобы было видно, кто заметил.

Лин присвистнул и тут же прикрыл рот. Свист получился отцовский — короткий, через щель между зубами. Мира знала, что брат всегда свистел иначе, протяжно. Лин тоже это понял. Он сжал губы, словно мог удержать ими чужую привычку.

— Это он? — спросил он.

— Не знаю.

— Ты слышала.

— Лицо не передаёт память и характер.

— Я спросил про свист.

Мира убрала обломок в бумажный пакет.

— Ты мог слышать отца в детстве.

— Мог. Значит, теперь любое моё движение можно объяснить им.

— Нет.

— Ты уже объяснила.

Он отошёл от верстака и принялся осматривать стену. Мира хотела остановить его, но не нашла основания. Мастерская принадлежала ему не меньше, чем ей, а долг, судя по Реестру, — больше.

Лин поднял молоток. Под ним на дереве оказался чистый круг. Молоток переставляли недавно. Он повертел рукоять и постучал костяшкой по столешнице.

— Здесь пусто звучит.

— В верстаке полость для угля.

— С другой стороны.

Лин постучал ещё раз. Под чистым кругом дерево отвечало коротко, будто под ним лежал металл. Он перевернул молоток и надавил рукоятью на сучок. Тот ушёл внутрь. Из боковой стенки верстака выскочила узкая планка.

Мира никогда её не замечала.

За планкой находилась щель, в ней — свёрнутый лист промасленной бумаги. Лин потянулся к нему, но Мира перехватила руку.

— Сначала края.

— Что?

— Посмотри, нет ли нити или иглы.

Он посветил. В щели не было ни ловушки, ни печати. Мира щипцами вынула свёрток и разложила на каменной плите. Бумага хрустела, масло высохло. Внутри лежал не список и не признание, а рисунок Северной скобы.

Мира узнала её по раздвоенному зубу и канавке для силовой нити. Внизу отец написал обещание вещи: «Удержать северные ворота от первого удара бури, пока люди выйдут из прохода». Рядом стоял расчёт — двадцать две меры. В уведомлении Реестра значилось, что сила принята, а изделие не представлено.

На рисунке отцовской рукой было добавлено: «Передано Рудену, без номера. Номер даст после испытания».

Ни подписи Савела, ни расписки.

— Это доказательство? — спросил Лин.

— Это запись заинтересованного мастера.

— То есть нет.

— Это повод искать книгу приёма у северных ворот.