Арина Сайрова – Поддельное чудо (страница 11)

Лин наклонился ниже.

— Здесь ещё что-то.

На обороте проступали вдавленные строки. Кто-то писал на верхнем листе, используя рисунок как подкладку. Мира потёрла бок графитового карандаша ножом, собрала порошок на кончик пальца и осторожно провела по бумаге. Серые крупинки легли в углубления.

Показались три слова: «не закрывать исправленное».

Ниже — числа. Двадцать четыре, семь, одиннадцать.

Те же количества, которые Мира помнила из описи.

— Отец знал, что придут, — сказал Лин.

— Или записал после обыска.

— После обыска его сюда не пускали.

— Значит, до.

Она сложила рисунок по старым сгибам. В голове один за другим выстраивались вопросы, но ни один не становился ответом. Если Северную скобу передали Савелу без номера, кто позже вписал номер Ардена в долг? Что значило «не закрывать исправленное»? Зачем прятать числа из будущей описи до прихода следователей? Отец мог знать порядок проверки. Мог сам подготовить ложную опись. Мог пытаться сохранить пластины, которые обязан был сдать.

Мира ненавидела, когда находка предлагала слишком много удобных версий.

— Забираем? — спросил Лин.

— Рисунок — да. Ящик оставляем как есть.

— Уже не как есть. Ты поставила печать.

— Поэтому до утра сюда никто не войдёт незаметно.

Она закрыла тайник и вернула молоток на чистый круг. Нижний ящик задвинула до щелчка. Печать остыла, но на обратной стороне осталась тонкая красная линия — подтверждение открытия. Стереть её можно было только в палате надзора после объяснения.

Лин задержался у стены с отметками роста.

— Почему отец ничего не сказал тебе?

— Возможно, не доверял.

— Ты была его ученицей.

— Поэтому и мог не доверять.

— Или хотел защитить.

— От незнания редко защищают. Обычно им управляют.

Она сказала это резче, чем собиралась. Лин поднял фонарь, и на миг его шрам оказался продолжением тени от оконной рейки.

— Ты сейчас про него или про себя?

Мира заперла дверь. На этот раз ключ повернулся легко.

Они вернулись домой перед рассветом. Лин лёг не раздеваясь, а Мира села у окна и переписала все номера из уведомления, рисунка и пластинки Нарвы. Совпадений не было. Зато в каждом цеховой знак стоял справа от числа, хотя по правилу его ставили слева. Отец размещал так личную метку на учебных образцах, которые нельзя было пускать в дело.

К восьми утра Мира умылась холодной водой, вычистила сапоги и прикрепила печать поверх воротника. Обычно она носила её под одеждой, чтобы заказчики сначала видели инструменты, а потом полномочие. Сегодня знак должен был войти в зал раньше неё.

Лин тоже собрался. Шарф он намотал высоко, но белый край шрама всё равно выглядывал у виска.

— Ты идёшь в мастерскую Пивека, — сказала Мира.

— В девять я буду у Рудена.

— Если потеряешь заказ купеческой гильдии, я его не верну.

— Значит, согласна, что ремесло можно потерять не только тебе?

— Согласна, что ты сам выбираешь, чем рисковать.

Он замер, уже взявшись за дверь.

— Повтори.

— Не наглей.

— Я хотел запомнить исторический миг.

Мира протянула ему рисунок Северной скобы.

— Отнеси это Лойне Весс. Только ей в руки. Попроси зарегистрировать копию до девяти и вернуть оригинал.

— Почему не возьмёшь к Рудену?

— Потому что тогда он первым решит, существует ли бумага.

Лин спрятал лист под рубаху.

— А ты?

— Приду вовремя и буду очень вежливой.

— Это опаснее ножа.

Цех чудотворцев занимал бывший монетный двор. Его фасад украшали не святые и не князья, а изображения рук: рука держала чашу, рука поднимала балку, рука закрывала детские глаза от огня. Над входом золотились слова: «Ошибка служит исправлению».

Мира каждый раз читала их дважды. Первый раз — как обещание. Второй — как вопрос.

В приёмной уже ждали владельцы мастерских, сборщики признаний и двое носителей лиц. Один старик получил широкий нос умершей жены, молодая женщина — седую прядь и родимое пятно брата. Люди старались не смотреть друг на друга. Лицо считалось записью долга, а разглядывать чужую запись было почти то же, что заглядывать в кошелёк.

Когда Мира вошла, привратник поднялся.

— Проверяющая Лест. Старший ждёт.

— Объяснение назначено на девять.

— До девяти три минуты.

— Значит, он подождёт три минуты.

Она осталась стоять под часами. Привратник покосился на печать. Мира знала, что сведения о ночном открытии уже пришли в надзор: красная линия на меди стала ярче возле цехового порога. Замки и печати сообщались через доску учёта. Савел, вероятно, знал не только время, но и номер шкафа, хотя этого шкафа не существовало в описи.

Ровно после девятого удара Мира открыла дверь зала.

Савел Руден сидел за длинным столом один. Он был высок даже сидя, худой, с тяжёлыми кистями литейщика. Седые волосы собирал на затылке медным кольцом. На нём не было ни парадной цепи, ни старшего знака — только рабочий фартук, потемневший от масла. На столе стояла простая глиняная чашка с отбитым краем.

— Ты похудела, — сказал он.

— Вы возобновили долг моего отца.

— Значит, не разучилась пропускать приветствия.

— Доброе утро. Вы возобновили долг моего отца.

Савел указал на стул.

— Реестр возобновил. Я сообщил о несоответствиях.

Мира не села. Положила на стол уведомление, но не пластинку Нарвы и не рисунок.