Арина Сайрова – Поддельное чудо (страница 8)

— Ты принесла футляр и шесть монет. Когда находишь обычную подделку, тебе платят полностью и ты злишься на мастера. Когда находишь настоящую опасность, ты забываешь поесть. Суп на плите с тех пор, как пришла.

Она сняла крышку с горшка. Чечевица пристала ко дну, но не сгорела окончательно. Мира разложила её по двум мискам.

— В иконе была настоящая запись, — сказала она. — Без номера. Женщина призналась, что обожгла дочь, и обещала менять повязки. Дочь говорит, что мать исполнила обещание. Но сила осталась.

— Может, дочь врёт.

— Может. Или ошибается. Или сила записана не так, как нас учили.

— А при чём здесь отец?

— Пока не знаю.

Лин ел стоя, продолжая читать уведомление. На третьей ложке он остановился.

— Здесь одинаковый знак.

— Где?

Он показал на номера обязательств. Каждый начинался с маленького ромба, перечёркнутого двумя линиями. Мира приняла его за знак комиссии, но теперь увидела: линии были неодинаковыми. Верхняя уходила вправо, нижняя обрывалась в центре.

Знак мастерской Ардена изображал раскрытый футляр: ромб и две створки. После казни его запретили. На отцовских вещах знак сбивали или заливали оловом.

— Это его номер, — сказала Мира.

— Значит, всё просто?

— Нет. Мастерский знак ставят на изделие, а не перед номером долга.

— Кто мог так написать?

— Тот, кто хотел связать три записи после их создания. Или тот, кто восстанавливал повреждённый список и не знал правил.

— Комиссия Рудена не знает правил?

— Комиссия знает.

Лин сел обратно к окну. За стеклом уже темнело, и теперь шрам казался ярче остального лица.

— Ты веришь, что отец испортил Реестр?

Мира долго мешала ложкой густую чечевицу.

— Да.

— Вот так просто?

— Я видела форму с его рукой. Он менял номера признаний.

— Зачем?

— На суде сказали — продавал силу дважды.

— Я спрашиваю, что ты думаешь.

— Думаю, он менял номера.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Лин отложил ложку.

— Когда его увели, мне было двенадцать. Все шептались, будто ты знаешь что-то важное и поэтому тебя оставили в цехе. Я ждал, что ты расскажешь, когда вырасту.

— Я рассказала всё, что знала.

— Ты рассказала приговор.

— Потому что факты были в приговоре.

— Факты были у отца в мастерской. Ты заперла её и не пускаешь меня пять лет.

Мира почувствовала, как внутри поднимается старый холод. Мастерская находилась во дворе бывшего цехового дома. После казни имущество опечатали, но две комнаты признали семейными. Мира сохранила ключ. Иногда ходила туда одна, проверяла замок, стряхивала пыль с верстака и уходила. Она говорила себе, что бережёт место до окончания всех споров.

На самом деле она не могла вынести Лина за отцовским столом.

— Там опасные формы, — сказала она.

— Я работаю с ножами и кипящим клеем.

— Формы для чудес опаснее.

— Тогда ты должна была сдать их.

— Часть сдала.

— А часть?

— Не относится к делу.

Лин тихо засмеялся. Теперь правый угол рта поднялся ещё выше. Или Мире показалось.

— Всё относится к делу, когда у меня появляется лицо мёртвого человека.

— Он был нашим отцом.

— Это не делает его лицо моим.

Он снова взял зеркало. Шрам за последний час удлинился на толщину зерна — Мира могла поклясться. Белая линия теперь доходила почти до скулы.

— Десять дней, — сказал Лин. — Потом что?

— Если мы докажем ошибку, запись закроют.

— А если нет?

— Назначат способ покрытия остатка.

— Деньги?

— Сто восемьдесят четыре меры не пересчитывают прямо в деньги. Могут обязать работать на цех. Или признать наследником мастерской и всех её долгов.

— Я стану чудотворцем?

— Нет. Сначала учеником. Без права отказаться от заказов, пока остаток не закрыт.

— Сколько лет?

— Не знаю.

— Примерно.

— Десять. Пятнадцать.

Лин кивнул, будто она назвала цену сапог.

— А лицо останется?