Арина Сайрова – Поддельное чудо (страница 26)

Ратен поставил на край стола жестяную кружку.

— У неё от них изжога. Не беспокойтесь.

Писец неодобрительно посмотрел на кружку, на Ратена и особенно на восстановленный серебром знак Сеты, отпечатавшийся серой пылью на его рукаве. Потом ушёл к своему месту, но остался сидеть так, чтобы видеть их между шкафами.

Мира открыла книгу приёмок за нужный месяц. Мастерская сорок восемь стояла между красильней поясов и литейщиком дверных ручек. Запись занимала полторы строки: три дымных колокольца, двенадцать пластин, добровольный остаток, проверка действия после ночного хранения. Ни номеров пластин, ни имени Сеты. В графе результата — «не держат дым». Под записью стоял её собственный оттиск.

Шесть лет назад ей хватило этих слов.

Теперь они выглядели не краткими, а обрубленными.

— Здесь должна быть ссылка на книгу сборщика, — сказал Ратен.

Мира провела ногтем по полю. У сгиба виднелся хвостик цифры, срезанный ножом вместе с верхним слоем бумаги.

— Была.

— Докажете, что не чернильная клякса?

— Нет. Поэтому пойдём в месячный итог.

В итоговой книге цифры сводились не по мастерам, а по мерам силы. Клев принял за месяц двести шестнадцать мер добровольного остатка, передал в малые мастерские сто девяносто четыре, списал как рассеянные семь. Оставалось пятнадцать. Рядом другой рукой было приписано: «Выдано на очистку улицы Гончаров после пожара».

— Пожар был? — спросила Мира.

— Был дождь, — ответил Ратен. — Я тогда жил над литейней. Так лило, что мы сушили уголь в спальне. Для пожара выбрали неудачный день.

Мира перелистнула журнал городских расходов. В тот месяц улицу Гончаров не очищали. Зато через два дня после итоговой записи Палата приняла три цеховых колокольца для караульных башен. Каждому требовалось по пять мер. Источник был обозначен двумя буквами: «Л. Ч.».

— Литейная часть? — предположила Мира.

— Личный чекан?

— Лишнее чудо.

Ратен наклонился ближе. От него пахло угольной пылью и лепёшкой с луком.

— Лавка Чиры.

Мира подняла голову.

— Что это?

— Ничего. Я ошибся.

— Тогда признайте ошибку точнее. Вдруг получите силу захлопнуть рот.

Писец за шкафами кашлянул.

Ратен подвинул кружку так, чтобы она закрыла приписку от чужого взгляда.

— Лавка чужого стыда, — сказал он тихо. — Так называли место, где Клев покупал признания без ожидания. Человек говорил, получал деньги сразу, пластину забирали сразу. Ему не нужно было искать пострадавшего, чинить крышу, возвращать украденное или ждать, пока последствие вообще можно исправить.

— Это не работает.

— Для человека — почти нет. Для хорошего сборщика — работает достаточно.

— Сила появляется только ради исправления.

— Появляется, когда исправление возможно. Никто не обещал, что его совершит тот, кто признался.

Мира вспомнила пластинку Нарвы Гис, спаянную со второй в миг признания. Часть силы ушла в сторону прежде, чем Нарва донесла дочь до лекаря. Сборщик не создавал силу. Он подставлял под неё желоб.

— Где лавка?

— Я сказал, что её так называли.

— Где?

Ратен посмотрел на писца, потом на шнуры, которыми книги были привязаны к столу.

— За рыбным двором была баня для извозчиков. Чира держала там шкафчики для одежды. Это было до смерти Клева.

— Вы продавали ей признание?

— Нет.

— Покупали?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Чеканил пластинки.

Он сказал это без улыбки. На его пальцах лежали въевшиеся тёмные полосы, и Мира впервые подумала, сколько чужих признаний прошло через эти руки до того, как он стал чинить кастрюли и пряжки.

Она переписала итоговые числа на лист, указала номера страниц и попросила писца заверить копию. Тот долго сверял каждую цифру, словно надеялся, что пятнадцать мер устанут ждать и исчезнут. Потом поставил маленькую служебную печать.

— Книги остаются здесь.

— На то и шнуры.

— Ваш допуск не разрешает посещение городских бань в ходе проверки.

— В нём не перечислены и отхожие места. Но иногда расследование требует широты.

Писец покраснел. Ратен забрал кружку, и они вышли прежде, чем широта стала предметом отдельного постановления.

Рыбный двор находился у нижнего канала, где вода всегда пахла чешуёй, мокрой верёвкой и железом. К полудню торговля заканчивалась. Прилавки скребли песком, чайки дрались за внутренности в сточных желобах, а грузчики смывали кровь с камней короткими вёдрами воды. За двором теснились дома без вывесок. Пар от прачечных стлался между крышами.

Старую баню Мира узнала по каменному карпу над дверью. Карп лишился хвоста, а вместо банной ветки под ним висел медный ключ. На двери было написано: «Хранение вещей. Сухо. Тайно. Недорого».

— Очень утешительно, — сказала Мира. — Особенно последнее слово.

— Если увидите Чиру, не называйте её старой.

— Она старая?

— Уже шесть лет назад могла убить за этот вопрос.

Внутри было теплее, чем на улице. Вдоль стен стояли деревянные шкафчики с железными дверцами. Между ними сохранились банные скамьи, отполированные множеством тел. За стойкой сидела женщина в зелёной косынке и считала ключи. Лицо у неё было гладкое, почти без морщин, но пальцы распухли в суставах.

— Вещи сдаёте или забираете? — спросила она.

— Ищем записи Клева Арша, — ответила Мира.

Женщина не вздрогнула. Только один ключ перестал звенеть о другой.

— Покойники у меня шкафчиков не держат.

Мира показала знак проверяющей.

— Три цеховых дела. Одно касается пятнадцати мер силы, проведённых как очистка после пожара, которого не было.

— Значит, ищите пожар у того, кто его придумал.

— Вы Чира?