Арина Роз – Развод дракона (страница 5)

Вот и в этот раз прямо за завтраком баронесса разложила на коленях холстину салфетки (кружева и батист подавали только на званых обедах, что огорчало Амалию безмерно, но являлось жестким требованием супруга), взялась за ложку и подняла на мужа глаза.

– Дражайший мой, – голос у нее был под стать внешности, сухой и скрипучий, казалось, еще чуть-чуть, и от него на пол посыплется облетающая чешуя, – Вы, должно быть, слышали, что торговые ряды уже выстроили прямо за городской стеной?

Барон прожевал кусок хлеба с ломтем холодного мяса – он не признавал иного завтрака – и поморщился.

– Разумеется, баронесса. Вы понимаете, что я знаю, к чему эти вопросы?

Он мог бы и не спрашивать, все и так было ясно. Сейчас она будет жевать долго-долго эту склизкую кашку, просо на воде с парой ложек молока, потом отложит ложку и салфетку, сложит руки на коленях и будет смотреть на него глазами тупой овцы. Боги, за что ему досталась именно она, такая тупая, что любая из служанок обставила бы ее не только в карты, но и переспорила, убеждая, что снег зимой падает черный, а белеет от лунного света. И все же де Вале ждал: облегчать задачу жене он не собирался.

Ну, конечно, вот она промокнула губы краем ткани, сложила сухие тонкие ручки на коленках и взглянула на него через стол.

– Если Вы помните, Генрих, в прошлом году… Вы пообещали…

Де Вале закатил глаза. Само собой, он помнил! Он никогда не забудет тот грандиозный скандал, истерику со всхлипами, воплями и слезами, когда он, оттащив жену от очередной ведуньи, заявил ей дома, что урежет ее содержание на ту сумму, что она потратила в цирковых рядах, а значит, не видать ей новых платьев до самого празднования солнцеворота!

Амалия вопила, как уличная девка, топала ногами, рыдала до икоты и упала в обморок, забившись в судорогах, правда, он не поручился бы, что они были подлинными. Он луну с неба пообещал бы, чтобы прекратить этот кошмар…

– А Вы помните, какие условия были мной поставлены, дорогая?

Баронесса нахмурилась, поджав губы. Если барон прекрасно помнил ту безобразную сцену, то и она помнила, как муж, грохнув кулаком по столу, как распоследняя деревенщина, проревел, что ни медяка сверх определенной им суммы супруга не получит, будь они нужны на карточный сеанс или на истоптанные ботинки, без которых осенью и зимой не выйти на улицу.

– Да, Генрих, я помню. Да.

– Отлично, милая. Тогда Вы поедете со мной, но не упускайте из виду эту мелочь, о коей мы уговорились. Ничто потом не заставит меня изменить решение.

***

– Не то чтобы я сомневался, но все-таки, какого беса лысого мы торчим тут уже почти целый месяц?

– А по мне, как раз сомневаешься.

Алекса вытянула ноги к очагу и уютнее завернулась в плащ. Зима, хоть и изгнанная, кажется, окончательно, все еще налетала студеным дыханием по ночам, а добрый трактир все же не был дворянскими покоями, где замазана раствором или законопачена паклей каждая щель. На брата она взглянула искоса и незаметно улыбнулась. Тай был такой забавный, когда сердился. А от безделья сердился всегда. Впрочем, братец просто не понимал, что весь месяц они не тратили время даром, что все эти разговоры и встречи, казавшиеся ему болтовней, имели смысл и должны были принести богатые плоды.

– Ты сама сказала, что деньги у нас кончаются, когда мы только приехали сюда…

– Но не кончились же, – фыркнула девушка, пожимая плечом, – спасибо церковным кружкам и щедрым прихожанам…

Тайлер не удержал улыбки, он не страдал ханжеством. Воровкой Алекса была отличной. И церковные кружки научила его обчищать легко и быстро.

– Сестренка, я отлично тебя знаю. Не ради этих грошей мы тут застряли, правда же?

Она длинно вздохнула и протянула ему пустую кружку.

– Принеси еще горячего вина.

Тайлер поднялся и безропотно забрал из ее рук неуклюже вылепленный глиняный бокал, направляясь к стойке. Алекса не станет лгать ему, он это точно знал. Значит, сестренка решала, что и как ему объяснить, и мешать ей он не хотел. Рано или поздно все равно узнает все до конца. Тайлер умел ждать, хоть и не любил.

На самом деле, Алекса просто хотела еще вина. Иногда ее брат надумывал себе лишнего. В этой затее не было ничего, что она хотела бы скрыть: не было смысла. Поэтому, когда Тайлер вернулся, поставив перед ней и собой горячего вина с пряностями, она тихо заговорила сама, придвинувшись поближе. Лишние уши были ни к чему.

– Если ты помнишь, когда мы выходили за околицу, я пообещала тебе…

Тайлер плотно сжал челюсти. Он отлично помнил каждое сказанное сестрой слово.

***

Тот день навсегда остался в памяти у них обоих. По часам и минутам.

Они поднялись, как и всегда, рано, еще до рассвета, который выпал тусклым, как разбавленное молоко, и таким же туманным. Мать отправила Алексу за водой, а сама растопила очаг. Хлеб к завтраку должен был быть свежим, муж встанет только через час, и она торопилась. Мужчины все еще спали, и отец, и оба брата. Тайлер, правда, приоткрыл глаза, когда Алекса вылезала из-под одеяла. Прохлада всегда его будила, а может, то, что сестра оставляла его одного. В родной семье парень доверял только ей одной.

Когда они, наконец, стали открывать глаза, дом уже был полон запаха вареного зерна с травами и свежих, прямо с огня сероватых лепешек. Мужчины молча отправились на двор умываться и вернулись, тут же садясь за стол. Ели быстро и тоже молча, только раз Саймон прикрикнул на жену:

– Ты опять молока не принесла! Марш, живо, еще тебя ждать! – И тут же глянул на младшего сына. – Ты сегодня пилишь дрова, лето не лето, к зиме надо будет пережечь угля побольше, тратиться на угольщика не хочу. Не хватит – докупим, если ты такой же бестолковый, как твоя мать. И будешь отрабатывать каждый грош, на него потраченный.

Алекса опустила глаза одновременно с матерью. Во всем и всегда были виноваты они, даже если разговор шел о делах совсем мужских. И если Селина давно смирилась, то дочь и не собиралась становиться такой же безмолвной тенью. За это теперь, когда она выросла, доставалось и ей. Отец звал ее бесплодной, никому не нужной яркой, раз никто до сих пор не позарился позвать ее замуж, плевал ей под ноги, поднимал и руку. Только Алекса вовсе не была дурой. Мужской силы у нее в руках не было, не было и смирения, зато имелось ловкое тело и быстрые ноги. Она почти всегда успевала увернуться и выскочить за дверь. А уж на дворе и тем более в лесу отцу было не угнаться за ней. Но чем дальше, тем труднее было оставлять рядом со взбешенным Саймоном младшего брата, который – вот диво! – тоже вырос, и все чаще сжимал кулаки и скрипел зубами, когда на голову любимой сестры лилась брань и отец пытался ухватить ее за длинную густую косу. Алекса каждый раз успевала шикнуть или бросить на него короткий взгляд, останавливающий Тайлера. Ему силой с отцом было не тягаться тоже. И обоим им все чаще изменяла выдержка, шептавшая: «Промолчи, стерпи, не гневи!», и оба ловили друг друга за язык, чтобы не сболтнуть лишнего, не плеснуть в огонь ярости еще масла…

Но был в доме еще один человек, который мужал с каждым годом, а нравом не уступал Саймону Лемменсу. Он и сейчас открыл рот, чтобы низким, уже переломавшимся голосом выговорить:

– А за каждый сожженный в очаге уголек будешь ему гроши отдавать? Ведь он тебе их сбережет.

– Что?..

Лицо у Саймона побагровело мгновенно. Сонный или нет, он вспыхивал злобой мгновенно, а между ним и старшим сыном так и не утихла еще ссора, начавшаяся третьего дня. Из соседнего городка, где решили укрепить стену, идущую вдоль небольшой речки и подточенную ее слабыми, но упрямыми водами. Потому каменщиков собирали по всей округе. Бригадир городских работников камня и железа добрался и в их захолустье.

– Собираем работников, – сообщил он, жуя травинку углом рта, – платят как обычно, пойдешь?

Саймон уже бывал в городе, числился хоть и вспыльчивым, но неплохим работником. Раздумывал он недолго, предложение было выгодным. Пусть с обычных заказчиков взять можно было больше, но здесь трудиться он будет дольше, и монет заработает, может, даже вдвое. Только вот рот открыть даже не успел, как Лео шагнул вперед.

– Сеньор бригадир, могу я попроситься на работу? Сил у меня поболе, а умений не меньше. Можете кого хошь спросить у нас.

Саймон от такой наглости просто онемел, а городской гость брови вздернул:

– Смелый у тебя сопляк, Сай. – Он оглядел ладную фигуру Лео и задумчиво кивнул. – Знаешь, а неплохая мысль. Не в обиду твоему отцу, но выглядишь ты покрепче и половчее. Беру.

Старший Лемменс скрипнул зубами.

– Стало быть. Твое предложение не ко мне больше, Тим?

Тимоти пожал плечами.

– Да отчего же? Придете вместе. Тебе ж лучше, больше на семью заработаете.

На том с ним разговор и закончился, как только Саймон узнал, когда им следует прибыть. Но вот между ним и сыном он только начался. В этот раз отец не орал, а хрипел от бешенства:

– Кто тебе лезть позволил? Как посмел вперед меня слово сказать?!

Лео увернулся от кулака, летящего в скулу, и рявкнул в ответ:

– Нам только выгода, а мне что, до скончания века молчать?

– Пока я не разрешу рот открыть!

Синяков и кровоподтеков наставить сыну он успел, но впервые за много лет Лео не прятался от ударов, не закрывался, а пытался ударить в ответ. Саймон управился с первенцем, но злоба не утихла, как обычно. А Лео, почувствовав вкус свободы, кажется, не собирался униматься теперь.