Арина Роз – Развод дракона (страница 4)

Конечно, не отставали от приезжих и местные ведьмочки, кочевавшие с шутами и акробатами по стране. Они плели венки из цветов летом и из веток осенью и зимой, раскидывали карты, плавили восковые свечи – те, кто побогаче, а победнее – огарки из жира, лили на холодную воду, бросали в растопленную вязкую массу зерна и лепестки, читали по наплывам в мисках. Если уж глянуть в прошлое, так магия в этих краях водилась, как и во всем мире. Тогда, много лет назад, говорят, и боги на землю спускались с туманных горных вершин, и подлинную силу имели и кости, и камни, и воск, если попадали в должные руки.

Тогда водились по всему миру и истинные маги, умевшие убивать огнем из посоха и лечить прикосновениями рук. Жили в предгорьях те, кто говорили с животными, земными и небесными, летучими тварями, имена которых теперь вовсе были забыты. Умели договориться и с чудищами морскими, те, кто китовым языком владел, да и русалочьим тоже. Хотя людям волшебства в крови досталось не так уж много. Куда больше его текло в жилах волшебных народов.

В давние времена в горах рубили камни гномы, жадные скряги, злые и мрачные, любители поводить горняков по прорубленным шахтам, уходящим к Сердцу Мира, в самое жгучее пекло. По поверьям, там можно было отыскать жилы самоцветов, обогатиться по-королевски, но можно было и провалиться в узкие ходы, кончавшиеся то ли огненными ямами, то ли непроходимыми тупиками, выбраться из которых оказывалось невозможно, и умирали или быстро в огне, или медленно от голода и холода в каменном мешке.

В лесах, уходивших в невиданные дали на запад, обитали фейри. Этот народец был не лучше гномов, хоть и улыбчив с виду и весел словами. Феи-крошки, летавшие бабочками, могли загрызть насмерть острыми, как бритва зубками. Те, что побольше, забредших на их земли заманивали туманом и огоньками в болота, раскрывавшиеся тинные зевы внезапно, прямо под самыми яркими зелеными полянками. Затягивало туда медленно, а криков и не слышал никто, кроме фейри, стоявших у края и смотревших, как человек захлебывается мутной водой. Такая жертва была угодна лесу, деревья плодоносили тем лучше, чем больше утопленников упокаивалось в болотной жиже. В реках водились русалки, что манили в быстрину, крутили в водоворотах, самым красивым могло повезти – их оживляли такими же, как сами русалки, хвостатыми и бесспинными, не умеющими жить без воды – хоть в том радость, что умертвить этих сладкоголосых можно было, вытащив их на берег.

В небесах жили орланы и летучие твари, чьего имени никто не знал. Они являлись только в грозу, и вид имели столь ужасающий, что видевшие их теряли речь и разум. Потому в Бракеланде никто в грозу и носа не смел высовывать из дому. А еще было море и огромные морские змеи, топившие корабли и охранявшие морские сокровища, и рыбы с изумрудной чешуей и огромными жемчужинами на головах.

Не то чтобы молодые Лемменсы так уж верили в то, что волшебство от этих существ перешло к людям, но зато в это верили глупые толстосумы, а это было главным. Правда, приходилось признать, что в мире водилось множество оборотней. Этих было предостаточно: птицы, лисы, волки, псы, медведи, не перечесть. Но самыми волшебными по праву почитались драконы. Их осталось совсем мало, жили они людьми, обитали в старинных замках, обращались редко. Любая страна мечтала иметь такого на своей земле. Драконы-то считали землю своей и защищали истово, а кто устоит против ящера величиной с башню и плюющегося огнем?

***

– Скажи, добрая женщина, а можно ли…

– Это я-то добрая женщина? – старуха с носом в бородавках, одетая в обтрепанные тряпки, захихикала мерзенько и глухо. – Думай, что несешь, девка!

– А что мне думать, я знаю, что несу, бабулечка. – Алекса рассмеялась и показала ей краешек большой серебряной монеты. – А уж куда донесу, это поглядим. Может, до тебя, а может, и подальше кому.

Старуха закашлялась, глядя из-под седых бровей, и пожевала морщинистыми губами.

– Ну, зачем же тебе ножки-то бить, красавица… Садись, поговорим.

Алекса весело улыбнулась и нырнула под полог циркового шатра, маленького и выцветшего, в котором ведунья привечала гаданием посетителей ярмарки, что должна была начаться завтра.

Глава четвертая

Сколько их ровесников засасывало в рутину дней, сменявших один другой бессчетным на спицы, прогнившим, серым колесом будней. Да и праздники здесь казались тусклыми, веселились на них зло, пили много и много дрались, били девок и тащили на сеновалы, и добро, если отцы или братья успевали отбить молодух. А нет, так и порченных брали потом из-за брюха и потому, что других взять было негде.

Чем старше становилась Алекса, тем чаще думала: неужели на всем свете вот так все? Грязно, серо и буро, холодно и сыро даже в самый погожий денек, и солнечные лучи с трудом пробиваются до земли сквозь корявые ветви плотно стоящих деревьев? Нет, не могло такого быть! Хоть редко, а забредали и сюда чужие люди, и сиживали вечерами в единственном доме, который принимал таких чужаков – у такого же корявого, как самый старый дуб на опушке, Мореного Тиба, старика-калеки, давным-давно потерявшего на охоте руку. Впрочем, мало кто помнил уже, как то вышло на самом деле, а старухи порой шептали девкам, что руку-то Тибу отрубили за воровство и разбой лесной. Но Алекса этому не верила. Будь так, никто в деревню вора и убийцу не пустил бы. Тут и хорошему человеку жилось не сладко, разбойника и вовсе затравили бы, да палками гнали за деревенскую околицу, а за ней теми же палками и прибили бы. В лесах народ жил дремучий и жестокий, на расправу скорый, не заботящийся о суде.

А пришлые оставались на вечер или два, иногда больше, если попадали в затяжные дожди, и вечером у очага в доме Тиба собирались не только мужики, но иной раз и кумушки. А уж тем – только волю дай, разнесут, растрещат, как сороки по всему свету, что слышали. Вот так и узнавали молодые и юные, в каких странах путешествующий человек побывал, как в тех странах жизнь устроена, какие дивные звери встречаются и как люди простые и знатные живут. Выходило, что где-то солнце светило, не прячась за горизонтом, да только холода то не избывало, вот странность! А где-то круг огненный жарил с небес так, что песок под ногами плавился, а ночью от холода застывал насмерть, оставляя стеклянные капли-слезы на песчаных волнах.

В одних странах зелень буйствовала так, что, шагнув в лес лишь на пару десятков шагов, можно было заплутать и не выйти больше к людям. Там птицы походили на бабочек, а змеи – на облитые смолой гибкие бревна, в реках бурлила от рыбы вода, а с ветвей падали под ноги сами сладкие плоды, полные сока. В других же все было скудно, беднее даже, чем в их медвежьем углу. Пустая, стылая равнина с острыми кряжами, похожими на спины спящих драконов, обернувшихся, да и застывших навеки. Но люди жили и там, добывая невиданной ценности меха и кость для резьбы, приходя к торговым путям на короткое лето и менявшие сокровища – не деньги даже, – на припасы: высушенные и выморенные целые бычьи туши, бочки муки и меда, соль, пряности и лечебные травы.

Но везде, везде – от края льда до края жары – была жизнь. Все текло и менялось, все билось, с природой и друг другом, везде текла жаркая кровь, а не стылая сукровица, больше похожая на воду, что вяло струилась у здешнего люда в жилах. И Алекса рвалась туда всей душой, кем уж выйдет – честной труженицей или воровкой, примерной женой или гулящей девкой, которой все чаще обзывал ее отец, – ей было все равно. Лишь бы отсюда.

Быть может, если бы не старший брат, Алекса с Тайлером никогда не выбрались бы из своей прозябающей вдали от дорог деревни…

***

В большом добротном доме барона Генриха де Вале, дородного сеньора, держащегося надменно и заносчиво даже перед родней, не то что слугами, ярмаркам радовались всегда. В дни, когда в Алгард приезжали разноцветные шатры, занимавшие все площади и пригород, прорастая причудливыми цветами посередь ярмарочных рядов, настроение хозяина неизменно был солнечным и ясным. Хороший торг и выгодная сделка радовали разум барона, Генрих де Вале не гнушался торговаться, как купец и делец, он любил и ценил деньги. Но он никогда не признался бы никому, что сердце его трепетало от фонтанов проглоченного и выпущенного циркачами огня, от колес удачи, которые крутили молодые девки в цветастых, как витражи, юбках, от сладкого запаха и вкуса меда и печеной сдобы.

Но зато никаким гадалкам де Вале не верил, презрительно кривил губы, когда супруга его, Амалия де Вале, испуганно шарахалась от рыжих котов и никогда не брала денег левой рукой. Такой бы леди носа не совать к гадалкам, но все в доме знали, что удержаться де Вале не в силах. Баронесса, женщина тощая и сухая, как сушеная рыба, с глазами примерно того же цвета, что и у сельди в рассоле, с трясущимися губами доказывала мужу: «Пусть самое худое мне скажут, но я хоть знать буду и буду готова!» Барон только вздыхал, сквозь зубы кляня суеверную дуру, но спорить с супругой дело было опасное, Амалия отлично умела отравить ему жизнь. И все же, душа у него болела за каждую монету, что выскальзывала из пальцев, чтобы упасть в шершавую ладонь очередной лгуньи.