Арина Роз – Развод дракона (страница 7)
– Ну, и куда изволите, баронесса?
Пререкания Генрих де Вале прекратил сам, уж слишком приятным было приобретение, и ругаться стало откровенно лень. Амалия же, немного подувшись, все-таки взмахнула рукой. Барон только вздохнул и кивнул, направляясь за женой, которая тут же, вспыхнув глазами, устремилась в сторону цирка.
Заложив руки за спину, опустив голову, глядя вперед и под ноги, де Вале не спеша двигался следом, точно зная, что далеко супруга не убежит, все деньги лежали в его кошеле. Забавно устроен этот мир… С год назад завел он интрижку с одной деревенской девкой, крутобедрой и вертлявой, так в той разума было больше, чем у иного придворного в столице. Она смеялась над суевериями, даже теми, над которыми и сам барон не стал бы шутить, и была красивой, как летняя бабочка. А вот идет его Амалия, высокородная дама, в которой разума ни на грох, как в безмозглой овце, ни счета не разумеет толком, нет смелости ни на что, да еще от каждой тени шарахается…
– Боги! Сеньор мой! Какая черная тень над головой Вашей!
Вскрик вырвал барона из размышлений, заставив стать столбом посреди прохода. Девица с буйством кудрей, черных, как смоль, и со странно светлыми для таких волос глазами, вся в пестрых юбках, лентах и широкой шали, струившейся по спине, замерла рядом с ним, схватив де Вале за рукав. Светлое лицо оказалось близко к нему, и Генрих невольно вгляделся внимательнее. Пыль и грязь, в которых вечно перемазаны уличные бродяги, не могли скрыть сияющей молодости, нежности кожи и гармоничности черт. Девка была сказочно хороша.
Но руку ее он все же стряхнул, поморщившись на кликушу.
– Что ты там несешь, дура…
Девка ахнула и головой замотала, взмахнула руками, как будто отгоняла от него мошкару, и подалась ближе, заговорив жарко и быстро:
– Мой прекрасный сеньор, беда за Вами ходит, бредет прямо след в след по всем дорогам, в окна заглядывает. Нагнать хочет тень злая, проклятие наслала вслед Вам, добрый сеньор! Вижу, как из-за плеча выглядывает, с лицом перекошенным, верткая, как змея водяная, мести хочет, горя несет… Берегитесь, добрый сеньор!
Амалия, услышав крик, развернулась и бросилась было обратно, но тоже замерла в нескольких шагах от супруга и гадалки, прижав руку ко рту.
– Боги, да что за наказание-то такое! – Дернув руку сильнее, барон вырвался от девицы, от злости чуть не топнув ногой. – Дура! Не рассчитывай, ничего не получишь! Ни медяка не дам за твой грай вороний!
Гадалка только гривой своей пышной тряхнула – лучше, чем у иных кобыл, мелькнула у де Вале мысль – и снова заговорила, теперь медленнее, глядя как будто остановившимся взглядом в его лицо:
– Смерть та, что за тобой идет, твоими руками сделана была. Не отстанет от тебя дух, что мстить решил. Все хочет отнять у тебя, каждую дорогую часть дома твоего, потом и к душе перебраться. Хочет очернить ее перед богами, хочет крови твоей и страха, хочет жизни твоей…
– Генрих!
Амалия пискнула только имя, а не титул, не «муж мой», и только по этому одному сказал бы де Вале сразу, что напугана его супружница до полусмерти, как и те самые торгашки-горожанки, что попятились в стороны, когда гадалка кинулась к барону. Но он-то не Амалия!
– Сказал, не дам ничего! Стражу сейчас позову! В яму сядешь за ложь и кражи, воровка, без головы останешься! Пошла прочь!
Девица взглянула в его глаза и чуть головой снова качнула, а после повернулась к баронессе.
– Добрая сеньора, в твоих глазах разум высший вижу я, дано Вам видеть то, во что не верят мужчины, земными заботами обуяны. Чувство в душе Вашей сильно и чисто, оттого и открыто Вам, что от супруга Вашего достойнейшего сокрыто. Верьте, беда грядет! Не снимется проклятие с него, горе, великое горе в Ваш дом войдет и навеки поселится… Спасите его, сеньора моя! Поверьте, придите! Приведите его!
Вопли в базарный день разные случаются. И зазывалы звенят, и насмешники кричат, к вечеру и пьяницы им вторят. На этот шум, как на смех и песенки лихие городская стража не откликалась. На то и торжище, чтобы людям веселиться. Но иной крик сразу зовет их, тут как тут являются с пиками и мечами, расталкивают всех небрежно, не разбирая кто перед ними, разве что перед высшими чинами вмиг голову клонят. Вот и сейчас, стоило подняться гвалту после гневного окрика барона и слов гадалки, издалека загремело железом, топот тяжелый, что только у стражи и бывает, ударил в утоптанную землю. Амалия так и стояла, руку прижав к груди теперь, напротив разгневанного барона, а гадалка, махнув подолами юбок, в толпу нырнула, как рыбка в заводь глубокую, исчезнув с глаз мигом.
И кто уж в городской страже не опознал бы достойнейшего из обитателей города? Начальник отряда подошел к де Вале и тут же склонил голову.
– Я слышал Ваш голос, барон, чем можем служить Вашей светлости?
Тот даже голову повернул не сразу, все глядя туда, куда метнулась хитрой черной гадюкой бесова гадалка. Но потом все же ответил, окидывая стражников коротким и неприязненным взглядом.
– Приструните шарлатанов здешних. Уж добрым людям не пройти, за полы хватают. Им волю дай, так в наших домах жить захотят и за нашими столами обедать. Запретить бы к бесам все эти ярмарки…
Солдаты слушали почтительно, а старшина уже шагнул ближе, готовый выслушать, какова с виду была та девка, что потревожила покой благородного человека, но де Вале только рукой махнул и тихо прорычал жене:
– Домой.
Людская речка разошлась, пропуская их, но тут же сомкнулась, не оставив прохода, и из уст в уста покатилась сплетня о проклятии над головой знатного барона. Ох, что будет…
Экипаж поджидал супругов на дороге, уходившей обратно к городу, и, забравшись внутрь, Генрих злобно хлопнул дверцей. Амалия подобрала пышные юбки, отодвигаясь подальше и глядя на супруга с искренним испугом. Кучер щелкнул кнутом, и пара тронулась неспешными шагом, а потом и рысью. До дома было не так уж далеко, а разговор их слугам слышать было негоже, и баронесса решилась.
– Мой драгоценный… я должна просить Вас… умолять…
О чем должна была умолять она своего мужа, Генрих слышать не пожелал, рявкнув грубо:
– Хватит! Слышали меня, дражайшая моя? Хватит с меня этой дури! Не смейте больше даже заикаться об этом. Никаких поездок отныне в такие места, даже не думайте, я запрещаю.
Сказано было таким голосом, будто каждое слово было таким же тяжелым, как воз, груженный камнями. Молчание повисло между бароном и баронессой такое плотное, что походило на замерзшее масло.
Копыта загремели по доскам опущенных городских ворот, потом защелкали по булыжникам мостовой. Мимо тянулись знакомые улочки, фасады домов, в которых супруги бывали на званых вечерах, лавки, в которых слуги покупали им зелень, хлеб и молоко. Но знакомые очертания родного города не успокаивали баронессу. Слова гадалки никак не шли у нее из головы и из перепуганного до барабанного боя сердца.
Экипаж притормозил у ворот баронского дома, кучер дождался, пока откроют кованые створки, и неспешно подкатил к крыльцу. Но стоило де Вале выйти и подать, скривившись, руку жене, как из дверей выскочила служанка, бросившаяся в ноги баронессе, плача и тыча Ее светлости почти в руку что-то черное.
– Сеньора… боги, сеньора! Беда будет! Черная птица залетела… металась по кухне, порхнула в коридор, а там к спальням… А как ее схватили, так и сдохла тут же, вот!
Амалия глянула на растопыренные вороньи крылья, свесившуюся набок голову с глазами, затянутыми мертвой пленкой, и упала в обморок.
Глава шестая
Мертвых птиц Генрих де Вале не боялся. Мало ли дичи бил на охоте, а потом приносил и съедал на ужин в родовом замке? И дохлая ворона в руках служанки вызвала в нем лишь брезгливость. Приказав отнести супругу в дом и призвать лекаря, барон одним движением руки велел выкинуть в выгребную яму чертову птицу и забыл бы об этом происшествии, если бы ему позволили.
Но боги даровали сеньору де Вале всего лишь три часа тишины, покоя и удовольствия, пока призванный доктор приводил в чувство баронессу, а сам Генрих стоял на конюшне, любуясь покупкой. Но стоило Амалии очнуться, как она потребовала позвать мужа. Бледная, как смерть, глядя на него расширенными глазами, полными слез, она горячо зашептала, протягивая супругу руку:
– Милый, дорогой мой… Это был знак… Неужели ты не видишь?
Она всхлипнула, и по тощим щекам поползли медленные капли слез. Если что де Вале не любил больше женских скандалов, так это женские слезы. Но Амалия только что лежала на земле во дворе так же, как лежала сейчас на постели, и пренебрегать ее состоянием доктор не советовал. Поэтому, призвав на помощь всю выдержку, он присел на стул у изголовья кровати и негромко ответил:
– Амалия, птицы летают, где хотят, и умирают, где придется. Не надо придавать такое значение глупым приметам.
Но баронесса продолжала плакать, и шепот ее становился все громче:
– Увидите, вот увидите, сейчас начнутся беды… И будет все хуже, все больше, а потом призрак…
– Боги, да за что мне это?..
Барон все же поднялся и решительно поправил край подушки, прежде чем выйти и бросить служанке в коридоре:
– Приглядывай за сеньорой, дура!
После этого обморока и слез жены, которая прежде никогда не лила их, предпочитая желчь, ночь у Генриха де Вале выдалась беспокойная. Одеяла казались тяжелыми и душными, в окно порывами залетал ветер, подвывал в дымоходах, а по полу в углах, кажется, шуршало и цокало как маленькими когтями. Заснул он только к середине ночи, когда непроглядная чернота не светлеет еще, а будто сереет немного, и маятная одурь все же утягивает бессонников в темноту. И проснулся барон с надеждой, что странный и неприятный день остался позади и унес с собой всю чушь, услышанную им вчера. Но увы…