Арина Бессонова – Алло, меня слышно? Книга-руководство о том, как научиться слышать себя и выстраивать внутренний диалог (страница 3)

Если люди что-то для себя решили, то любые твои доводы прозвучат как жалкие попытки оправдаться.

Маме больно все это вспоминать, возвращаться в тот период, заново все переживать не хотелось. Но она сказала: «Пиши». Люди должны знать, что бывает, когда не помнишь о себе, не слышишь себя, доводишь до такого состояния, что, чтобы полежать и отдохнуть, надо попасть в больницу, а чтобы начать делать то, что хочешь, лишиться разума и контроля сознания.

Лидия Григорьевна, моя вторая бабушка, наоборот – всегда слушала только себя. Это не значит, что она плевала на всех. Отнюдь. В ситуации с маленькой мной она не хотела посвящать себя заботам о ребенке, поэтому, вооружившись флаконом дефицитных французских духов, отправилась в детский сад и устроила меня в ясельную группу, куда попасть было нереально. Решила вопрос наилучшим для всех образом. Не жертвуя собой.

Правда, следом возникла другая проблема: кто будет забирать ребенка, если родители работали до 18:00, дорога домой занимала 40–60 минут, сад работал до 19:00, а большинство детей разбирали уже к шести вечера. Бабушка снова осталась верна себе и сказала, что не будет забирать меня из сада пораньше. Она была красивой, популярной в городе женщиной и позволить себе не могла без должной подготовки выйти из дома. Макияж, прическа, подбор подходящего наряда занимали много времени, и каждый день она не готова была тратить на это несколько часов, поэтому отказалась, сославшись на то, что большинство детей в саду сидят допоздна. И ее внучка не должна быть исключением.

В этой ситуации уже вмешался дедушка и сказал, что он будет забирать, чем исправно занимался более года. То было прекрасное время. Без ложной скромности скажу, что он меня очень сильно любил, а я отвечала ему взаимностью. Для дедушки это не было тяжелой ношей, наоборот – отдушиной. До меня в его жизни были: сдержанная на проявления чувств жена и трое сыновей. Мальчики, особенно в советские времена, тоже не проявляли чувств, а на их фоне тактильная девочка, которая радостно бежала к нему навстречу, была чем-то из области фантастики.

Он приходил за мной в садик пораньше, я бежала ему навстречу. Он подхватывал меня, сажал на шкафчик с приклеенным грибочком, снимал сандалики, чтобы сменить их на уличные, а я обнимала его крепко-крепко за шею и говорила: «Дедулечка, я так сильно тебя люблю». Он сиял, и я сияла. Мы были, как две лампочки. Казалось бы, бытовая сцена, а какой в ней обмен вселенской энергией, той самой божественной настоящей любовью в чистейшем виде.

Я была его наградой в конце пути, а он моей путеводной звездой.

В мельчайших подробностях помню нашу дорогу домой, как мы заходили в магазин за «Морскими камешками», как приходили домой, он наливал мне свой фирменный борщ или разогревал то, что мама оставила на обед, мы вместе обедали, а потом я окружала его своими игрушками, садилась за пианино и, аккомпанируя, пела песни, которые выучила в детском саду, а он умилялся, восхищался и аплодировал.

Годы спустя мама открыла мне страшную тайну: играла я не виртуозно, просто ляпала по клавишам, это была не мелодия, а жуткая какофония. До сих пор в это не верю, плохо помню звуки этой игры, но прекрасно помню реакцию дедушки, полную неподдельного восхищения.

Подобных историй с дедушкой у меня очень много. Мама обижается, когда я говорю, что из того периода помню только его. Ее можно понять: у меня очень любящая, заботливая мама. Она похожа на свою – всегда всю себя без остатка отдавала семье, и слышать, что в моих воспоминаниях раннего детства только дедушка, ей не очень приятно. Мне тоже было бы обидно такое услышать. Тем не менее я очень благодарна своему подсознанию, которое бережно и в мельчайших подробностях сохранило дедушку. У нас с ним было так мало времени, но оно бесценно. Это такой ресурс, такая мощь, такой важный стратегический запас жизненной энергии и веры в себя. Отдушина, так необходимая во взрослом возрасте.

Когда дедушка умер, мне было три года. Я не плакала, потому что не понимала, что происходит. Мама рассказывала, как я, будучи абсолютно спокойным, послушным ребенком, устраивала истерики, когда она меня пыталась накормить своим борщом. Я ревела и говорила, что не буду его есть, не хочу такой, хочу, как дедушка варил.

Конечно, дело было не в борще, просто я не понимала своих чувств, не понимала, что происходит, я так выражала скорбь.

Во взрослом возрасте такое тоже часто бывает, мы неправильно считываем свои чувства и эмоции. Не понимаем, не слышим себя.

1986

В закоулках моей памяти есть еще одно яркое воспоминание, из которого могла бы получиться колоритная психологическая травма.

Мне было три года, когда случилась авария на ЧАЭС. Я жила в Гомеле – 254 км от Чернобыля. Достаточно близко. Никакой конкретной информации о ситуации не было. Казалось, будто достаточно на время уехать подальше, а потом все выветрится и будет хорошо. Был момент, когда говорили, что детей прямо из детских садов будут грузить в автобусы и вывозить подальше в неизвестном направлении. Пытаюсь представить, что тогда чувствовала моя мама, – и дрожь пробирает. Повезло, что папа не растерялся, быстренько купил мне и своей маме билеты в Москву, и мы уехали. Благо у бабули было очень много друзей по всему Советскому Союзу, и Москва не была исключением. Родители не смогли поехать, работа не позволяла.

Значимая поездка вышла. После нее:

– я шучу, что меня воспитали собаки;

– мама потеряла большую часть нервных клеток и лет пять жизни;

– а психоаналитик наудил бы из нее до неприличия огромную гору травм.

В чем весь драматизм ситуации? Когда мама звонила мне в Москву, я молчала в трубку. Ситуацию усугубляло то, что говорить я начала в год и с мамой всегда были близкие отношения. Мамино тревожное состояние вызывало еще и то, что моя бабушка, будучи модницей и красавицей, обожала ходить по магазинам, и мама опасалась, что в московской толчее, увлекшись очередной парой туфель или отрезом симпатичной материи, бабуля обязательно меня потеряет. А тут еще и тишина на том конце провода. Мама была в панике. Бабушка говорила, что все отлично, я разговаривала со всеми, выглядела вполне счастливой, во многом благодаря тому, что у хозяев квартиры, которые нас приютили в Москве, были две прекрасные огромные (по меркам трехлетнего ребенка) собаки боксера. Я их обожала, и это было взаимно.

Как-то раз бабушка уложила меня на дневной сон и решила сбегать в ЦУМ, там, по ее сведениям, должны были получить дефицитный товар. В это же время и хозяйке квартиры на полчаса необходимо было сбегать по делам. Возвращается бабушка, звонит в дверь, и тишина… Звонит еще – ни звука. Важно отметить, что моя бабушка обладала крепкой нервной системой, но в тот момент ей стало не по себе. Спустя две-три минуты вернулась подруга. Поняв, что происходит, узнав, что собаки не реагируют на звонок в дверь, даже она напряглась.

Да, порода дружелюбная, детей любят, но это собаки, и наверняка случилось что-то страшное, если они замерли и не реагируют на движения и звуки у входной двери. Открыв дверь, женщины некоторое время простояли в оцепенении, боясь пройти в комнату, ведь собаки даже не вышли встречать хозяйку. С замиранием сердца бабушка и ее приятельница переступили порог и увидели следующую картину: я мирно посапываю в своей кровати, а собаки лежат рядом и охраняют мой сон. Они не лаяли и не бегали, чтобы не потревожить сон ребенка.

Сам собой напрашивается вопрос: у кого больше психологических травм, потраченных нервов и приобретенных заболеваний? У ребенка или у родителя?

Мама долго не выдержала, точнее, не выдержал отец маминых страданий, им удалось выбить отпуск, снять квартиру в Москве и приехать.

День приезда был фееричным. Когда мама подъехала к дому, я гуляла на детской площадке, стояла на самой вершине горы песка, который только привезли. Мама меня увидела, позвала, раскинула руки, ожидая, что я прыгну к ней в объятия, но этого не произошло. В итоге маме пришлось на шпильках лезть на гору песка за мной.

Да, я обиделась тогда, что меня «бросили». Вполне логичное поведение для трехлетки: молчать и дуться, когда что-то пошло не так, как рассчитывал, как хотел. Ребенок не может проанализировать свои чувства, это далеко не каждый взрослый в состоянии сделать, тем более рассказать о них. Обиделась, что не родители со мной поехали, по телефону я с мамой к тому моменту в принципе ни разу не говорила, не было необходимости, мы не расставались, она каждый день моей жизни была рядом. Ситуация вполне рядовая и быстро разрешимая, на мой взгляд.

При этом на события можно посмотреть с другой стороны. Во взрослом возрасте эту историю можно принести на сессию с психологом и сказать:

«Когда мне было три года, родители отправили меня в другой город с бабушкой. Лидия Григорьевна была не эмоциональной, не тактильной женщиной, ее больше интересовала она сама, материальные ценности. Я не видела ласки, любви в тот период. Чувствовала себя покинутой, брошенной, никому не нужной. Считала, что я плохая, от меня отказались. Все происходящее стало тяжелой травмой, до сих пор я не могу никому доверять. Даже когда все хорошо, присутствует страх, что в любой момент это может прекратиться, меня бросят. Я не доверяю миру, людям, нахожусь в постоянной тревоге».