Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 9)

— Ты же попросила на выписку красивое платье, косметику, туфли и украшения?

Я поднимаю недоуменный взгляд:

— Зачем?

— Здрасьте! — охает и упирает кулаки в упитанные бока. — Как зачем? Или бледной молью поедешь домой?

— Да.

— Дура?

— Нет сил у меня на красивое платье, туфли и весь это глупый марафет.

— Точно мужу пожалуюсь. Ладно, — хмурится, — я ему позвоню и скажу, что пусть везет платье.

Самое красивое. Самое его любимое платье.

Улыбается, а я хочу голову разбить о кафельную стену. Я не хочу на выписку, потому что я после нее поеду не домой, а к маме и папе.

— Ты знаешь, какое у твоего мужа любимое платье?

Что за тупые вопросы?

Я не носила платья и туфли целую вечность, и, если честно, то я уже забыла, что у меня хранится в шкафах.

Не до платьев мне сейчас.

— Даже мне интересно, — обходит меня сзади и обхватывает ручки кресла-коляски, — что он выберет для тебя.

Выкатывает из уборной, и в этот момент в мою просторную светлую палату заглядывает Алина.

Замирает, бледнеет и слабо улыбается.

— Что ты тут забыла? — сердито вопрошает медсестра. — Ты за мной или… что?

Чего тебе?

На лисичку похожа. На милую ласковую лисичку, которая, выпрашивая ласку, мило щурит глазки и забавно фырчит.

Фыр-фыр-фыр.

Пришла позлорадствовать? Михаил оповестил ее, что его больная, жалкая и слабая жена требует разводи и что им больше не надо скрывать свои отношения?

Об этом же мечтают все любовницы. Выйти из тени и быть не тайной, а открытой любовью и новой спутницей.

Может, мама права? Может, обломать эту рыжую стерву и отказаться от идеи развода? Вернуться домой и заявить Михаилу, что ради детей мы должны повременить с разводом и серьезным разговором, который раскроет им милую Алину?

Обломать этой гадине все ожидания, что еще чуть-чуть и чужой муж станет полностью ее мужчиной?

А то очень удобно. Обманутая жена требует развод и после выписки отправляется не к детям и мужу, а к родителям в больничной сорочке, растянутом кардигане и пушистых тапочках.

— Я хотела… поздравить Надю с тем, что она к нам вернулась, — тихо воркует Алина.

Какой сладкий голосок. Мое воображение рисует картинку: рыжая и бесстыжая шлюшка шепчет Мише на ухо с печальной улыбкой, что она рядом. А затем она его целует.

— Ты помнишь меня? — спрашивает Алина.

— С памятью у меня все хорошо, — напряженно отвечаю я и не моргаю. — Помню, конечно.

— Я, наверное, чуть позже загляну…

Мне нельзя ее упускать. Я же хотела посмотреть в ее наглые глаза и лично сказать, что она совсем не ангелочек, а хитрая тварь.

— Нет, — перебиваю я ее.

Мы смотрим друг на друга. Я тощая, бледная и изможденная, а она — румяная, с гладкой кожей, которая будто светится изнутри и блестящими волосами.

— Я тогда побегу, — медсестра приглаживает карманы халата и поправляет чепчик.

— Загляну в гости к другим.

— Спасибо, — поднимаю я на нее взгляд.

— Но мужу твоему я все равно пожалуюсь, — грозит мне пальцем. — Ты меня поняла?

Замечаю, как Алина напрягается при упоминании Миши, и я иду на поводу своей женской ревности и эго, и подыгрываю медсестра с милой улыбкой:

— Только сильно не жалуйся, а то он и так тут сердитый ходит и всех гоняет.

Глава 11. О любви

Я и Алина остаемся один на один. Смущенно жмется у двери и губы кусает, а я сижу и жду, когда она, наконец, соизволит объяснить, зачем пришла.

Наверное, она ждала от меня инициативы в таком непростом разговоре о том, что она утешала столько времени моего мужа.

— Как ты? — спрашивает она, а затем нагло врет с милой улыбкой.

— Хорошо выглядишь.

И опять замолкает.

Роль рыжей милашки не подразумевает наглости и криков “Михаил — мой!”. Она же не тварь, в самом деле. И не разлучница, которая оскорбляет жену своего любимого мужа.

Вот она точно ждала моей смерти. Вслух никогда не признается, но моя смерть окончательно бы освободила Мишу от ответственности, чувства вины и жалости, которая не позволяла ему насладиться новой любовью сполна.

Да уж. Какие уж тут бабочки в животе, когда надо возвращаться к слабой и мычащей от боли жене или ехать в больницу на встречу с ней, когда она лежит в коме?

— Ты знаешь, да… — она поднимает на меня виноватые зеленые глаза, — что мы с Мишей.

Я приподнимаю бровь, и трачу на эту женскую насмешку много сил, но я должна спрятать за этой гримасой высокомерия свои слезы и отчаяние.

— Мы любим друг друга, — прячет руки за спину и решительно смотрит на меня. — Это по любви, Надя.

А как не полюбить богатого печального мужика-почти-вдовца? И не обрюзгшего жирного старика, который сам похож на умирающую жабу, а красавца в самом расцвете сил.

— Не вини нас.

Я продолжаю молча смотреть на Надю. Да, она действительно ждет, что я отползу в сторонку и оставлю ей Мишу.

— Никто тебя, конечно, не бросит без лечения…

— Прости, а каким боком вопрос моего лечения касается лично тебя? — недоуменно спрашиваю я.

Теряется под моим немигающим взглядом. Вот это да. Она уже решила, что она имеет право участвовать в обсуждении моей реабилитации, лечения и восстановления?

— Ты же поняла о чем я, — слабо улыбается, — я понимаю, ты злишься, но… сердцу не прикажешь.

Что же твое сердце не обратило внимание на нищего студента или разнорабочего со стройки? Что же вас, таких нежных и любящих, всегда тянет к мужикам, которые состоялись в жизни, достигли высот и твердо стоят на ногах?

Какая очень удобная и выгодная любовь.

— Ты должна понять меня. Я тебе не враг, и мы не виноваты, что нас потянуло друг к другу… Мне очень неловко сейчас стоять перед тобой… Ты ведь его сама любила.

Эта рыжая дрянь даже слезу пускает. Ее густые ресницы красиво вздрагивают, и по веснушчатой щеке медленно скатывается слеза.

Очень трогательно. Так трогательно, что мне опять с трудом даются вдохи и выдохи.

— Прости меня…