Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 8)

— Давай поменьше эмоций, — вздыхает Миша.

— Что вы детям скажете?! — мама почти кричит. — Я понимаю, у вас непростое время. Вам выпали серьезные испытания…

— Мам, хватит…

— Я не поддерживаю это решение! — она в ярости смотрит на меня. — И ты так не ответил, что ты скажешь детям?!

— Скажу прямо, что разводимся, — Михаил не отводит взгляда от лица мамы, — и что жить они останутся со мной, потому что пока мама не в состоянии нести за них ответственность, как родитель.

— Может, тебе про свою любовницу начать?

— А, может, тебе, Надя, надо понять, что от меня многое сейчас зависит? — Михаил переводит на меня взгляд.

Он разозлился.

Ему не нравятся крики моей мамы и та ситуация, в которой он оказался.

— Это, что еще? Угрозы, Миша?

— Ты хорошо начала, поэтому не скатывайся в истерики, — он немного прищуривается. — Ты тут уже начала меня обвинять, что я хотел твоей смерти, поэтому… — он делает паузу, в которую вкладывает серьезное для меня предупреждение, — я прошу тебя сделать вдох и выдох. Хочешь, все устроить, цивилизованно, тогда никаких криков, никаких манипуляций с детьми и попыток отомстить мне через них.

Мама напрягается и, кажется, даже не дышит. В палате становится холодно. Нет, даже морозно.

Миша сейчас не заигрывает со мной.

— Они обязательно узнают о том, что у меня серьезные отношения с другой женщиной.

— Ты не должна этого допустить, Надя, — шепчет мама, глядя на меня с отчаянием, — да что же ты творишь… ты же мать…

А я взгляда не могу отвести от Михаила, который продолжает:

— Твоя задача — встать на ноги, — его взгляд становится еще жестче, — сколько раз мне надо это повторить, чтобы до тебя дошло?

— Как ты со мной разговариваешь? — судорожно выдыхаю я.

— Как со взрослым человеком, который должен осознать, что я не потерплю твои попытки устроить скандал с участием моих детей, — не моргает, — и знакомство с ‘Алиной будет на моих условиях, а не на твоих, Надюш. Ты не потянешь.

Воцаряется гнетущее молчание, в котором мама прижимает ладонь к груди и прикрывает глаза.

Вот тебе и вышла из комы. — всхлипываю я.

— Ты не имеешь права.

— Вы должны попытаться все это преодолеть…

— Никто из нас в этом не видит смысла, — Михаил встает и поправляет пиджак, а после затягивает галстук, — да и не будет теперь счастливого воссоединения семьи. Я этому, как отец, совершенно не рад, но, как мужчина… — переводит на меня взгляд, — я поддержу тебя в решении развода. Так будет правильно.

— И тебе все равно, что скажут люди? — мама в глубокой растерянности смотрит на Михаила.

— Люди будут улыбаться мне в лицо, — Михаил обнажает зубы в жутком оскале, — и ничего мне лично не скажут. Будут сплетни за спиной, но какое мне до них дело после всего? М?

— Миш, ты просто в стрессе…

— И очень давно, — соглашается Михаил, — и пора из него выходить, — вновь смотрит на меня, — мне жаль, Надя, но да, я устал. Зверски устал за эти годы, и не моя вина, что ты заболела. Я старался, ясно? Я старался быть тем мужем, который не боится твоих криков, памперсов и того, что ты не можешь встать с кровати, но от мужа ничего не осталось. Я стал медбратом…

— Я не хочу… — накрываю лицо ладонями, — этого слышать.

— Может, вам действительно стоит пока разбежаться… — шепчет мама. — Наде встать на ноги, вновь стать женщиной… а тебе, Миш, просто побыть в стороне… Ты ведь ее любишь, Миша.

Болезнь и кома уменьшила во мне еще и количество слез. Всхлипнула, выпустила пару слезинок и все, больше выдавит из себя не в силах, а глотку распирает болью и обидой.

— Миш, эта другая женщина — лишь иллюзия… — сипит мама.

— Пусть он оставит меня, — говорю сквозь боль. — Пусть уходит к ней, раз так устал. Я услышала достаточно.

Лучше бы не просыпалась. Лучше бы у меня остановилось сердце, и тогда меня бы обошла стороной эта боль с отчаянием. Тогда бы в моем мозгу сохранился лишь последний поцелуй перед операцией и теплые пальцы на щеке.

— Миш, ты не торопись, — голос у мамы сдавленный, а затем смотрит на меня, — вам надо к семейному психологу.

— На сегодня оставлю Надю на вас, — Миша игнорирует мою маму и шагает к двери, разминая шею. — Меня это место утомляет и давит, — кидает на маму беглый взгляд, — и психолог нам не поможет. Спасибо за ваше неравнодушие, Мария, но… все это пустое. Я хочу любить женщину, хочу ее хотеть, а не жалеть. Я в этой жалости слишком долго прожил.

— Наша Надюша вернется, — мама слабо улыбается, — и ты вспомнишь, что ты ее любил и хотел.

Глава 10. Рыжая лисичка

— Наденька, — воркует за дверью уборной медсестра, — вы там чего затихли?

Закрываю глаза.

Сижу на унитазе, и на меня накинулись жалкие и до крови скребущие воспоминания, в которых Михаил заводит меня в туалет, помогает сесть, а потом белье стягивает.

— Наденька…

— Да жива я, жива, — тихо отвечаю я.

— По большому, да? Я жду. Я просто испугалась. Вы такая тихая…

— Пожалуйста… — зажмуриваюсь.

— Молчу-молчу… А, кстати, ваш муж такой строгий…

— О, господи, — зажмуриваюсь сильнее.

— У всех тут требует отчетности… С главврачом на несколько часов заперся…

Суровый пирожочек.

Мама в какой-то момент потребовала, чтобы Миша нанял сиделку, но ее никто не послушал.

Не буду скрывать. Я тоже была против чужого человека, потому что эгоистично хотела, чтобы обо мне заботился Михаил, потому что я остро нуждалась в его любви, ласке и защите.

И теперь я думаю, что он так отчаянно боролся за меня в последние месяцы перед операцией из-за чувства вины, а не из-за любви.

— Я закончила, — подаю я голос.

Медсестра заходит в уборную, и стараюсь абстрагироваться от ее помощи и сильных рук, которые сначала возвращают мое белье на место, оправляют сорочку и помогают встать на ноги.

— Ты большая умничка.

— Лучше бы я не просыпалась, — отвечаю ей слабым и отчаянным рыком и делаю один шаг к креслу-коляске, опираясь о ее руку.

— Я пожалуюсь на тебя твоему мужу.

Я знаю, что он не бросит меня на произвол судьбы. У меня будут лучшие сиделки, лучшие тренера, лучшая программа реабилитации, и мое новое место жительства ‘будет переоборудовано под все мои нужды и удобство.

Я не останусь без денег и с голой жопой.

И знаю, что Миша ради того, чтобы я встала на ноги, будет готов и фирму продать, но вложится в мое здоровье он не по любви.

А из-за ответственности.

Еще один шаг к креслу-коляске.

Я не любимая женщина, а обуза, к которой ничего не осталось кроме жалости.

— Садись.

Медсестра опускает меня в кресло.