Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 34)

Я ничего не контролирую.

Я у края, и это я сейчас осознаю четко и ярко, будто до этого шел вслепую. Шел вслепую к своему безумию и погибели.

— Костя, открой, — сжимаю ручку и дергаю ее, — и я, как никогда серьезен. Хватит мне мотать нервы.

Я понимаю, что мне, как отцу, нельзя отвечать на детские обиды и провокации агрессией, но если они отказываются быть рядом со мной с любовью и привязанностью, то я добьюсь от них всего этого наказаниями и строгостью.

Я устал, и не буду терпеть того, что мои дети отвергают меня.

— Михаил Игоревич, у вас все в порядке? — по коридору плывет Римма.

— Займись моей женой! — огрызаюсь на нее в неконтролируемой вспышке гнева и дергаю ручку двери резче и сильнее.

— Да что вы так кричите, — вздыхает и заплывает в комнату Надежды. — Там твой муж, Наденька, опять буянит. Какая оса укусила его? Уж не ты ли моя, милая?

— Прекрати, — тихий и слабый голос Надежды будто тяжелой дубиной бьет меня по затылку.

Я должен оставить ее, не терзать, не делать больно. Я больше не имею никакого, морального права быть с ней.

Для меня все кончено.

— Открывайте! — опять дергаю ручку и она громко поскрипывает.

Я ее сейчас точно вырву, а потом и дверь выбью. Мне нужны мои дети, ведь только они могут меня удержать на плаву и спасти от самого себя.

— Меня эта дверь не остановит!

— Миша, что ты там устроил? — кричит Надежда.

— Да сиди ты уже, — отвечает ей Римма. — Папка решил деток постращать. Пусть повоспитывает, покричит. Иногда это для растущего организма полезно, а тебе надо в душ. Все, идем.

Мне тяжело дышать.

Каждый новый вдох становится прерывистее и короче. Зря я играл все это время в доброго и мягкого папочку, к которому в итоге никакого уважения.

— Вы меня довели, — рычу я. — Я ваш отец. Я вам не друг, и я требую к себе уважения. Я с вами пытаюсь общаться как со взрослыми, но вы же мелкие, противные и капризные… — я с новой силой дергаю дверную ручку, — гномы!

После гномов я резко замолкаю и тяжело дышу.

Я не отец сейчас, а бешеный пес, которому прострелили грудину.

— Вы мне сейчас нужны… — хрипло и измождёно признаюсь я.

Отчаянная честность для отца, который все это время пытался играть сильного и решительного человека, у которого не болит ни душа, ни сердце.

Я сажусь на пол у двери и прижимаю затылок к холодной стене.

Так больше нельзя, а как надо — я не знаю, потому что я не чувствую опоры и в этом я сам виноват.

Поэтому я не сплю. Просто лежу по ночам с открытыми глазами. Мозг горит. Он весь в ожогах.

Щелкает замок, едва слышно скрипят петли и дверь немного приоткрывается. Никто ко мне не выглядывает и словами не приглашает, но на мое признание, что они мне нужны, они принимают.

И понимают.

Не отвергают, пусть и злятся.

Они протягивают руку, чтобы оттащить меня от края.

— Почему он затих? — до меня доносится обеспокоенный голос Надежды, — какого черта там происходит?!

— Да оставь ты его! У него свои дела с детьми!

Я встаю и молча захожу к детям, которые смотрят на меня маленькими рассерженными волчатами.

Глава 45. Детям не повезло

— Я даже не знаю, что на тебя надеть, — Римма поднимает с пола порезанное платье до провокационного мини и короткие серые шорты, которые были зауженными книзу брюками.

Новые шмотки привезут только через три часа.

— Может, пока шортики? — спрашивает Римма. — Наденем плотные колготки. А на верх какой-нибудь объемный свитер. Дерзко и по-молодежному.

— Миша до сих пор с детьми? — обеспокоенно спрашиваю я.

Я слышала, как он на них кричал, а Римма мне не позволила кинуться к ним на помощь. Увела меня в ванную комнату, чтобы провести все утренние гигиенические процедуры.

— Наверное, с детьми, — Римма пожимает плечами и шагает к шкафу.

— Надо их проверить. Что-то подозрительно тихо.

Римма останавливается и прислушивается к тишине, а затем округляет глаза:

— И, правда, что-то слишком тихо.

Отбрасывает на мою койку шорты, что были раньше брюками, и торопливо выходит из комнаты:

— Ну, не убил же он их в самом деле. Хотя злым был, как черт… Нет, не должен был.

Я от слов Риммы пугаюсь на несколько секунд, но потом убеждаю себя, что Миша любит детей и никогда им не навредит, но Римма что-то долго не возвращается.

Я начинаю серьезно беспокоиться.

Встаю на нетвердые ноги, но Римма юркает в комнату и приваливается спиной к двери с круглыми глазами.

— Что?

— Спит.

— Кто?

— Твой муж, кто! — рявкает на меня шепотом. — Спит на кровати Костика. А сам Костик с Оксанкой сидят на полу у кровати и стерегут его. Зашикали на меня и прогнали. Не сразу, конечно.

Залюбовалась я, как Мишаня твой спит. Как младенчик. Посапывает в две дырочки.

— Спит? — недоуменно переспрашиваю я.

— Видимо, рядом с детьми отрубился, — отвечает Римма и вздыхает, — и у него же явно была бессонница. Оно, кстати, так и бывает, что рядом с детками хорошо спится.

Добродушное улыбчивое лицо неожиданно грустнеет, а в глазах разливается печаль, от которой мне становится не по себе.

— Дурак он у тебя, да?

И так тяжело вздыхает, что мои глаза начинает жечь слезами.

— Я буду грубой, Римма, но ты не забывайся.

Огрызаюсь я из-за боли. За агрессией легко прятать свои раны, страх и слабость, но ведь для Риммы наша семья с трагедией и ранеными душами, не первая.

Её не напугать и не обидеть грубостью.

— А ты этого дурака любишь, — Римма печально улыбается.

— Это не твое дело.

Пусть я сейчас пытаюсь заткнуть Римму, мне хочется с ней поделиться своей болью, как с подругой и хочется признаться в том, что, да, я люблю Мишу, и мне страшно, что мы потеряли друг друга.

Хочу поделиться тем, что моя жизнь стоила нашей семьи и нашей любви.