Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 33)

— Я хочу, чтобы ты сейчас была честной, — хрипит Михаил, вглядываясь в мои глаза.

Пусть уже поцелует меня. Пусть придавить к ортопедическому матрасу весом своего тела, лишь бы не требовал сейчас быть честной.

— Ты ведь этого тоже хочешь, да?

Я сглатываю.

Он же не дурак-девственник, который не понимает, когда женщина перед ним возбудилась или нет.

Ему почему-то важно услышать от меня честное признание, на которое я не готова, словно я признаю перед ними поражение.

— Миш…

— Просто ответь, — он утробно рычит мне в лицо, — да или нет.

— Зачем тебе это?

— Ответь.

— Да! — рявкаю я ему в лицо. — Доволен?

На глазах выступают злые слезы.

— Зачем ты меня так мучаешь?!

Миша отворачивается от меня и прикрывает на глубоком хриплом и каком-то, надрывном выдохе лицо:

— Я не знаю… Я ничего не понимаю…

Затем он с низким стоном, будто ему очень больно, пропускает волосы сквозь пальцы, а я не могу отвести взгляда от его мускулистой спины, к которой очень хочу прижаться.

Прижать и забыть эти недели после моего пробуждения.

Да, я согласна стереть себе память и ничего не знать, но… если бы я не знала, что у Михаила есть рыжая лисичка, то как бы все обернулось?

К чему бы пришли в итоге?

Сейчас я вижу, что Миша живой и честный, пусть и неправильный, и несдержанный.

Я вижу, что моя болезнь вызывала в нем не только жалость и тоску. Она его сломала. Как и меня.

Он сейчас — настоящий. Он растерян, он зол… он ранен, и самое страшное, что свою рану он собственноручно углубил чувством вины передо мной.

Я могу эту рану залатать, но у меня самой сердце в осколках черной обиды и ревности.

— Миша, — говорю я едва слышно, — я не думаю, что нам стоит оставаться наедине. Я не знаю, что происходит, но все это… не имеет никакого смысла. Ты и сам это понимаешь.

— Замолчи.

Его приказ — тихий, но я его слышу криком. Он вновь делает вдох и выдох и заявляет, не оглядываясь на меня:

— Закажи себе шмотки экспресс-доставкой… Нужно что-то приличное… Наш хирург, наконец-то, готов к встрече…

Я молчу в ответ и понимаю, что я не могу позволить сейчас Мише скрыться под привычным ему холодом.

Приличное заказать?

Закажу.

Ты бы мог сейчас завалить меня, как дикий зверь, и привести наш непростой разговор не к честности и новой порции боли, а к похоти и стыду, который я бы пережила проще через злость и возмущение, но ты решил поковырять наши сердца.

Сам виноват.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

Вот тут Михаил оборачивается через плечо. Он явно учуял подвох в моем ответе и хочет меня раскусить.

— Давай без глупостей, Надя, — говорит он.

— Ладно.

В коридоре раздается какая-то невнятная возня, и в щель под дверью кто-то просовывает лист с надписью: “Стоять на гречке я не буду!”

Следом новый листок: “Я потом всем пожалуюсь на тебя, папа!”

Третий листок: “И я буду резать новые вещи мамы! Можете не покупать!”

Четвертый листок: “ВСЁ ПОРЕЖУ!"

— А мы будем закрывать мамину комнату и ее шкаф на замки! — Миша повышает голос до строгого баса. — И я тебя не на гречку поставлю! Я тебя заставлю зашить мамины вещи!

Оксанка за дверью шмыгает, и через несколько секунд просовывает в щель новый листок: “ПОШЕЛ В ЖОПУ, ТИРАН! СВОБОДУ КОРОТКИМ ЮБКАМ!”

Глава 44. Вы мне сейчас нужны

Выхожу из комнаты Надежды, бесшумно закрываю дверь и замираю. На ковровой дорожке лежит очередной листок со злой надписью: “КОЗЕЛ”.

Я вижу в этом оскорблении не злость, не ненависть, не желание оскорбить, а отчаяние и крик о том, что одной маленькой девочке очень страшно и больно.

Эта маленькая испуганная девочка стоит в нескольких шагах от меня. Смотрит исподлобья и в ярости раздувает ноздри.

Она сейчас борется за маму и папу, чтобы они остались вместе.

За семью.

За смех, который звенел в стенах этого дома.

За теплые и уютные ужины и кино-вечера, когда мы смотрели глупые мультики или сказки.

Эта борьба отчаянная, но Оксана сама понимает, что она ничего не решает и что у нее нет никакой власти над тупыми взрослыми, которые запутались и в попытках выпутаться, запутываются сильнее.

Оксана корчит мне рожу, а затем показывает мне средний палец и с угрозой прищуривается. Я от неожиданности аж теряю дар речи.

— Это кто тебя такому научил, а? — я делаю шаг к дочери. — Оксана, ты явно напрашиваешься на ремень. Девочки такие жесты не должны показывать…

Замолкаю, потому что Оксана показывает мне второй средний палец.

— Ты решила пойти во все тяжкие? — Я делаю еще один шаг к Оксане.

Оксанка срывается с места и бежит к дверям комнаты Костика.

— Ты куда собралась? — придаю голосу твердую строгость. — Может, Римма, права? Может, тебя надо на гречку и в угол?

Скрывается в комнате Костика. Щелкает замок.

— Папа прочитал твои послания? — слышу недовольный голос Костика. — Видимо, не очень доволен? Слушай, но со мной-то ты можешь говорить или ты взяла полный обет молчания?

Понятно.

Подхожу к двери, из-под которой показывается очередной листок: “Иди отсюда!"

Прижимаю ладонь ко лбу в попытке успокоиться. Может, мне оставить детей в их злости?

Пусть перебесятся, успокоятся и поймут, что никто не купится на их манипуляции, истерики и капризы?

Но я стою перед дверью и не ухожу.

Потому что дети мне сейчас, как никогда, и мне нужны не их агрессия, не их обида, а любовь и тепло, а иначе, мне кажется, я точно сойду с ума.