Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 32)

Сейчас в его взгляде нет эмоций. Только желание, и раньше я на этом возбуждении Михаила мастерски играла. Мне нравилось появляться перед ним, когда он был чем-то занят и какой-нибудь возмутительной провокацией переключать все его внимание на себя.

Например, кинуть ему на клавиатуру ноутбука чулок, и ждать. Ждать и смотреть, как серьезный и задумчивый пирожочек сначала недоумевает пару секунд, а затем поднимает глаза.

— Ты, наверное, занят, — вздыхала я и со смехом убегала, а Миша, конечно же, гнался за мной.

Нагонял в коридоре, на лестнице, в гостиной, на кухне. И даже однажды в саду.

После сада, кстати, наши пожилые соседи при встрече начали отводить глаза и стыдливо поджимать губы.

А мне было все равно.

В нас было столько драйва, столько жизни, столько любви, что было пофиг на других, а сейчас мы… жалкие подобия самих себя прошлых.

Я могу сейчас резко упасть на койку и рывком прикрыться, а после отвернуться, закутавшись в одеяло, но вместо этого логически правильного решения в данной непростой ситуации, я делаю то, чего делать нельзя.

Я опускаю взгляд, что визуально удостовериться, что мой муж в полной боевой готовности.

Так и есть.

Тонка ткань домашних штанов натянута, и под ней можно угадать четкие очертания того, чего давно во мне не было.

Очень и очень давно.

Около трех лет.

Я вспыхиваю яркими и горячим румянцем, как девственница, которая первый раз осмелилась посмотреть в сторону мужского паха.

Три года.

Да уж. За такое время можно реально обратно стать девственницей.

Сглатываю, и вместе с движением хрящей глотки идет волна жара и уходит вниз живота.

Я должна отвести взгляд или закрыть глаза, потому что пусть у нас с Мишей сейчас нет физического контакта, но на нематериальном уровне, мы с ним уже будто вступили в темную связь.

Наши тени сплелись в порочном сношении.

Первым не выдерживает Михаил. На шумном выдохе он делает несколько шагов ко мне, а я в отчаянном ожидании поднимаю взгляд.

Неужели поцелует и жестоко повалит на кровать, а после…

Задерживаю дыхание, когда он наклоняется ко мне и даже, кажется, приоткрываю рот, но Миша не целует меня.

Его пальцы подхватывают лямку и возвращают на плечо, а после обжигают кожу легким и почти невесомым касанием.

Я выдыхаю через рот, не в силах оборвать темный и безнадежный зрительный контакт, и мои ресницы вздрагивают, а после внизу живота расцветает теплый спазм, который расходится по телу сладкой судорогой.

Я хочу его.

Хочу, как хотела его в тот раз, когда я разрешила ему зайти дальше поцелуев и ласк.

Нет.

Я хочу его намного сильнее, чем тогда.

Тогда он был моим. Тогда я знала, что в его жизни есть только я. Его сладкая девочка. Его страсть.

Его радость. Его сны. Его одержимость, а сейчас все куда сложнее, чем тогда.

Сейчас мое желание окрашено не влюбленностью, а болью, отчаянием и тем, что после нас с Михаилом ждет не свадьба, тесты на беременность, роды и слезы счастья. Нас ждет вновь боль, сомнения, агрессия, ревность и злость.

Я не знаю, сколько мы смотрим друг другу в глаза, борясь со своими темными и яростными тенями, которые требуют голодных поцелуев, диких ласк на грани боли и шальной близости.

— Доброе утро, — хрипит Михаил, а затем медленно отстраняется и распрямляется.

Вот он хочет отступить, но замирает, и я понимаю, что схватила его за руку.

Неосознанно, будто кто-то другой завладел моим телом на пару секунд.

Почему так все сложно?

Почему у нас с Мишей не случилось долго и счастливо? Мы заслуживали эту глупую и наивную сказку.

— Миш…

— Что? — вопрос Михаила выходит низким и вибрирующим.

Взгляда так и не отводит.

Мы опять молчим, и я медленно убираю руку. Нет, у нас нет будущего, потому что я не смогу.

Нам просто надо переболеть.

Переломать себя.

— Ты… — Михаил касается моего подбородка.

— Уходи, — я дергаюсь от него в сторону и зажмуриваюсь, — и позови Римму.

Глава 43. Я ничего не понимаю

— Ты же в курсе, что приказывать мне бесполезно, — заявляет Михаил с той соблазнительной хрипотцой, в которую я влюбилась по дурной молодости.

Он говорит, а меня по спине мурашки, будто между лопаток провели теплым черным бархатом.

— Я тебе не приказываю, — обескураженно лепечу я.

Это запрещенный прием — говорить со мной с такими мягкими и вибрирующими интонациями.

У меня мозги извилина за извилиной отключаются при каждом новом слоге.

— Тогда просьба отклонена. И что ты будешь делать, — вскидывает бровь.

— Что?

Я обескураженно хлопаю ресницами.

— И что ты будешь делать? — опять рывком наклоняется ко мне и щурится. — Будешь кричать?

Ко мне на несколько минут вернулся тот наглый мажорик из университета, который учился лишь для того, чтобы была “корочка”.

Нахальный подлец, который никогда не принимал мое слово “нет”, потому что знал, что это мое “да” и что я люблю иногда поиграть в недотрогу и скромницу.

— Миша, остановись, пожалуйста, — я придаю голосу ту женскую твердость, которая должна его хоть немного отрезвить.

Он молчит. Весь напряженньй, как перед атакой, которой я не смогу противостоять.

Я же отдамся, и даже не укушу Мишу за язык.

О, Боже… Я медленно выдыхаю.

Когда в последний раз мы глубоко и смачно целовались? Тоже около трех лет назад, и вместе с этой цифрой приходит осознание, что я сдалась практически сразу после оглашения моего диагноза.

Я резко потеряла интерес ко всему. В том числе и к близости с Михаилом, от которого я начала отворачиваться, когда он хотел поцеловать меня, как мужчина женщину. Замирала под его руками, а затем могла со слезами перевернутся на бок к нему спиной.

Ласки, влажные и глубокие поцелуи, игривость потеряла для меня смысл и перестала будоражить, потому что я умирала.

Я позволяла Михаилу лишь те объятия, в которых была боль и жалость, которые стали для меня индикатором любви.