Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 31)

Платья — мини-платьями.

Даже банный халат порезан.

Я делаю медленный вдох и выдох В комнату заглядывает Римма, округляет глаза, когда видит мои испорченные вещи, и шепчет:

— Это еще что такое?

Поднимает обескураженный взгляд на меня и ждет ответа.

— Наверное, это постаралась моя доченька, — натягиваю улыбку, поскрипываю зубами под вспышкой раздражения.

Я понимаю ее порыв. Она сейчас борется за меня и за Михаила, решив, что короткая юбка может подтолкнуть нас друг к другу, но как ей объяснить, что между папой и мамой — всё? Вот прям всё.

Вчера в глазах Михаила увидела, что он, наконец, принял решение оставить меня в покое, и, нет, я этому совсем не обрадовалась.

Сначала меня возмутило то, что Михаил вздумал бросить меня в этом доме, но потом мне стало очень грустно, потому что мы пришли к той черте, за которой точно разойдемся в разные стороны.

За которой мы будем только родителями общих детей.

Возможно, даже останемся друзьями с тоской в глазах, ведь дружить мы будем даже не ради детей, а ради того, чтобы убедить себя, что мы разошлись без обид, ревности, сожаления и что мы дороги друг другу, но уже как просто родственники.

— Зачем она это сделала? — возмущенно шепчет Римма, будто Оксанка порезала ее любимые вещи. Повышает голос. — Это же дорогие шмотки! Это же не с рынка китайская дрянь! Это же… — опять переходит на шепот, — бренды-шменды.

— Ну… — пожимаю плечами, — я не знаю, что сказать… и как реагировать. Я уже устала от их фокусов.

— Да я им покажу фокусы! — Охает Римма и выходит из комнаты. — Маленькие капризные гномы!

Ладно в молчанку играют, но вот так! Нельзя!

Потираю лоб и зеваю.

И ведь это только начало. Ни Оксана, ни Костик не примут того, что мама и папа развелись. Они милые пушистые лапочки в любви и заботе, а если у них отнять полную семью с надеждой на светлое и теплое будущее, то они озвереют. Это будет два очень сложных ребенка, которые начнут творить такие выкрутасы, что мы с Михаилом поседеем раньше времени.

Но все решено, и даже если бы Михаил был бы против развода, то я бы рано или поздно добилась того, чтобы наш брак прекратил свое существование.

Потому что я отдаю его Лисичке, которая была с ним рядом.

Пусть будет счастлив.

У наших отношений если и есть будущее, то лишь в плане дружбы и натянутых улыбок при решении вопросов совместной опеки.

Я даже вижу, как мы с Михаилом, улыбчивые, сдержанные и вежливые, сидим в кабинете директора, который в очередной раз жалуется на Костика.

— Михаил Игоревич! — до меня доносится, как Римма тарабанит в дверь. — Вы еще спите!

Просыпайтесь!

— Римма, какого лешего! Я не одет!

— Это возмутительно! Это уже нельзя терпеть! Вы должны это увидеть!

— Да, дай штаны надеть! Римма!

— Это уже ни в какие ворота, знаете ли! Вы, как отец, должны приструнить своих гномов!

— Какие гномов, Римма?!

Я задерживаю дыхание, когда слышу тяжелые шаги в коридоре и медленно сглатываю. Первая мысль была спрятаться под одеялом, но я же взрослая тетка, в конце концов. Не буду я прятаться от будущего бывшего мужа.

— Полюбуйтесь, Михаил Игоревич! — Римма решительно и зло распахивает дверь, и через порог перешагивает Михаил.

Босой, в одних тонких хлопковых штанах, под которые он не успел надеть трусы.

Волосы мокрые, и по лицу и его голой груди скатываются пара капелек воды.

Вероятно, он только вышел из душа, и лишь наспех вытерся полотенцем перед тем, как к нему ворвалась Римма.

— Вот! — Римма вскидывает руку в сторону моих испорченных шмоток. — Это постаралась Оксана.

Михаил вытирает каплю воды с лица. Круги под его сонными и уставшими глазами стали темнее, а скулы заострились так, будто он всю ночь не спал.

— Все вещи испоганила! — рявкает Римма на Михаила, который недовольно кривится на ее возмущение. — Меня бы за такое на гречку поставили, а потом в угол на несколько дней.

— Вот прям дней? — Михаил сцеживает зевок в кулак, глядя на мои вещи.

— Да, на несколько дней! — сердито кивает, выходит и хлопает дверью. — Оксана!

Где бы ты сейчас ни пряталась, знай, что ты очень расстроила маму! Она даже расплакалась!

Бессовестная!

Михаил опять зевает в кулак, и переводит взгляд с красного укороченного платья на атласную бежевую юбку, которая теперь вряд ли даже попу прикроет.

— И ты ничего не слышала? — Михаил поднимает взгляд на меня. — Когда она успела?

— Нет, — отвечаю я и чувствую, как с моего с правого плеча медленно сползает лямка шелковой маечки.

Сантиметр за сантиметром.

— Спала, как убитая, — поясняю я, и у меня в голосе пробивается подозрительная хрипотца.

— Понял, — Михаил хмурится.

Лямка все ниже и ниже падает, и шелковый треугольник ткани, которая прикрывает правую грудь, тоже начинает сползать.

Это замечает и Михаил. Он опускает взгляд, и у меня по коже бегут мурашки. Я должна прикрыться, но не могу даже мизинцем пошевелить, будто меня охватил паралич.

— Слушай, Миш, позови Римму обратно. Мне надо привести себя в порядок.

Глава 42. Уходи

Лишнее движение и сорочка соскользнет с груди, оголив темную вишенку, которая только сдерживает скользкую ткань своей твердостью и решимостью. Поэтому я сижу и не шевелюсь под немигающим взглядом Михаила.

— Миш, — сипло шепчу я, — я тут со своими шмотками сама разберусь.

— Ладно, — отвечает он и продолжает стоять, гипнотизируя мою грудь.

Очень неловко, и это странно.

Уже мне-то не надо стесняться Михаила, который видел меня со всех сторон, но что-то меня переклинило.

Может быть, дело в том, что Миша давно так не смотрел на меня. На грани черного помешательства и какой-то звериной похоти.

Он должен уйти.

То, что сейчас происходит — неправильно. Он не должен так смотреть на меня, потому что…

Потому что во мне давно нет того, что могла его возбуждать. Потому что я слабая, тощая и похожа на мумию, а под грудь, которая высохла, торчат ребра.

— Миш, — шепчу я, — я хочу, чтобы ты вышел и оставил меня. Пожалуйста.

Миша меня не слышит.

Он не должен так смотреть на меня.

Это меня пугает.

Я привыкла к тому, что в его взгляде сначала была тоска, печаль, отчаяние, а потом после пробуждения — растерянность, страх и злость за то, что у него нет над этой жизнью никакого контроля: ни над смертью, ни над жизнью, ни над детьми, ни над чувствами.