Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 36)

Я кидаю беглый взгляд в зеркало заднего вида, она на меня не смотрит. Кусает губы.

Ловлю себя на мысли, что хочу ее поцеловать.

Моя жена не хочет садиться в инвалидное кресло. Она хочет зайти в ресторан на своих ногах и на своих ногах подойти к столику, за которым нас уже ждет наш сумасшедший хирург.

— Надя, — я предпринимаю попытку ее образумить. — Мы же это уже обсуждали.

Подвиги, конечно, хорошо…

— Сделай так, как я прошу!

Я резко торможу.

— Миша!

Моя жена — упрямая стерва, но и я не пальцем деланный. Моя мужская чуйка говорит, что я сейчас могу все вывернуть в свою сторону, если не сглуплю.

— Ты понимаешь, — я оглядываюсь и щурюсь, — что в какой-то момент твои ноги тебя подведут…

— Сделай, так как я сказала!

— А ну, замолчала и выслушала меня, — грозно повышаю голос.

Замолкает и округляет глаза. Она сейчас такая милая, такая соблазнительно сладкая… Так, собрался, Миша.

— Когда твои ноги тебя подведут, тебе же придется опереться на меня, Надя, — с угрозой щурюсь.

— То есть вероятность того, что мы войдем в ресторан рука об руку, равна девяноста девяти процентам.

— Ты на меня накричал… — шепчет Надя.

— Не уходи от темы.

Нам кто-то сигналит позади, но чхал я на этого нетерпеливого урода с высокой колокольни.

— Рука об руку, Надюш, — я для убедительности с предостережением улыбаюсь, — готова?

Краснеет и зрачки расширяются, и я, кажется, чувствую ее жаркий выдох.

— Ты думаешь, я тебя боюсь? — спрашивает она.

Провокация сработала.

— Ты опять уходишь от ответа, — недовольно вздыхаю я.

— Готова, — она подается ко мне. — Ты не повезешь меня в коляске по ресторану.

Это неприемлемо.

Глава 47. Налажала

— Что, Алинка, сидишь тут в одиночестве и грустишь? — на крыльце запасного выхода появляется медсестра Катька. — О любимом думаешь?

Вот же стерва. Делаю глоток теплого чая из термоса и смотрю поверх крон деревьев, которые будто застыли в безветрии раннего вечера.

— Что молчишь? — Катька садится на железную ступеньку рядом и заглядывает в лицо, — срывается с крючка твой красавчик, да?

Я молчу и закручиваю крышку термоса.

— А ты и не думала, что его жена очнется.

— Не думала, — смотрю на Катьку. — А кто думал? Тут никто не думал, что она очнется.

— Но случилось чудо, — улыбается.

Я прищуриваюсь, но не вижу в глазах Катьки осуждения или злорадства, и это меня немного напрягает. Пришла поговорить по душам?

— Я думаю, она из вредности решила проснуться, — Катя усмехается. — Жены они такие. Валялась овощем, а как почуяла, что муженек решил жить дальше, то и глазки открыла.

Если честно, я даже размышляла над тем, а не я ли виновата в том, что Надя проснулась? Она же задергалась именно после моей слезливой исповеди, в которой я просила у нее прощения.

Если бы я тогда не признавалась в связи с ее мужем, то она бы пришла в себя?

Или продолжила лежать страшной и тощей мумией?

— А на ее снимках все чисто? — интересуется Катя. — Может, будет рецидив, и уже с концами?

— Чисто, — отвечаю и меня начинает потряхивать от злости, — будто ничего и не было. Правда, какое-то чудо чудное.

— Ты ведь его долго окучивала, да?

Вновь смотрю перед собой. Решила, блин, сыграть в совестливую дуру, которой стыдно перед законной женой того, на кого потратила очень много сил, времени и нервов.

— Да ладно, Алинка, — Катя пихает меня в бок. — Мы тут все свои. У тебя ведь почти все получилось… — замолкает и выдерживает паузу, чтобы привлечь к себе мое внимание. Когда я вновь на нее смотрю, вскинув бровь, то она переходит на шепот, — мне тут один женатик приглянулся. На химию ходит…

Я приподнимаю бровь выше.

— Щитовидка, — говорит тише.

— Собурский, что ли?

Видный мужик. Пока еще видный. Его еще не сильно погрызла болезнь. Только мешки под глазами и бледность на щеках выдает, что его коснулась смерть.

— Да, — кусает губы. — А почему нет?

— И ты решила, что я тебе совет дам?

— Ну, ты же как-то сумела… — одобрительно хмыкает, — найти ключик к тому, кто жену свою любил.

У меня презрительно дергается губа.

— Долго подбирала, — отворачиваюсь и крепко сжимаю термос, — и зря. Я сделала ставку на смерть, но ошиблась.

Миша долго мне не давался в руки. Сопротивлялся, огрызался на мои улыбки, которыми я прощупывала его отчаяние, но у него не было шанса.

Он не первый в нашей клинике, кто приходил с решительностью и уверенностью, что все будет хорошо, а потом ломались.

Ломались после очередного разговора с врачами, после новых анализов, которые показывали, что все будет плохо и даже хуже, чем просто плохо.

И Миша тоже сломался в один из дней, когда пришел лично побеседовать с главным врачом с глазу на глаз, а после молчаливый и бледный сидел на этой самой лестнице, крепко сцепив пальцы в замок.

Тогда он впервые не огрызался. Тогда он и поддался моему аккуратному прикосновению к его руке.

Вздрогнул, посмотрел на меня, и я улыбнулась:

— Как вы, Михаил?

Глаза были черные-черные от страха и отчаяния. Он падал в пропасть, и я его схватила за руку.

Все началось с разговоров. Я подбиралась к нему медленно и аккуратно, чтобы не спугнуть, и в одну из встреч он мне сдался. У него, в любом случае, не было шансов, потому что для жены он стал сиделкой и нянькой, а не мужиком. Близости в этой паре не было неприлично долго.

Непростительно долго.

Не будь Надежда аморфной дурой, которая махнула на себя рукой, то я бы не решилась на авантюру соблазнить чужого мужа.

Горе подпитанное похотью — гремучая смесь, и ни один из мужчин не способен противостоять ей.

Главное подгадать момент, когда якобы невзначай касаешься его щеки, чтобы убрать воображаемую соринку, и мужик — твой со всеми потрохами.