Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 30)

— Раз я сказала, что ты будешь счастливой и богатой, — самодовольно хмыкает Абрамова и поправляет на груди свой цветастый, домашний халат, — так и будет. Я в пятом поколении самая настоящая ведьма.

Я не могу сдержаться и громко прыскаю со смеху, делая глоток теплого чая. Зря. Я сразу понимаю, что зря я напомнила этой суровой беременной тете о своем существовании.

Абрамова медленно, с преувеличенной угрозой, разворачивается в мою сторону. Ее брови, густые, как две гусеницы, ползут к переносице. — Ага, — хрипит она. — Смеешься? Щас я и тебе погадаю.

Она резким, широким движением сгребает карты с простыни и начинает энергично их тасовать, не сводя с меня прищуренного взгляда. Карты шуршат в ее крупных ладонях, шелест их кажется мне вдруг зловещим.

Я делаю еще один глоток чая, пытаясь скрыть внезапно накатившую нервозность. — Маш, серьезно, я не верю. Ни в карты, ни в гадания, ни в привороты.

— А вот зря ты не веришь в привороты, — тут же подхватывает Соловьева, грозя мне своим изящным пальчиком. — Твоя сестра явно приворожила твоего мужа.

Абрамова кивает, продолжая месить колоду. — Точно.

Я не успеваю ничего ответить, потому что Соловьева снова поворачивается ко мне, и на ее лице появляется хитрая, знающая улыбка. — И, кстати… ты сегодня всю ночь звала своего мужа. Во сне. Так жалобно: «Демид, Демид…»

— Неправда, — говорю я, и губы мои вдруг становятся ватными.

Я пытаюсь вспомнить, что мне снилось. В памяти — пустота, мутный туман. Но перед тем как заснуть, я думала о Демиде.

И боялась, что он мог попасть в неприятности из-за Вани. Сердце сжимается от внезапной, острой вины. Зря я ему не сказала правду. Он же может надумать всякой ерунды, сорваться, наломать дров…

Но с другой стороны… С другой стороны, это моя месть. Для мужчины нет ничего хуже — быть в неведении, быть запутанным, не понимать, что происходит.

В конце концов, он сам должен осознать, в какое жуткое болото затянул меня, себя и наших детей. Если он не совсем дурак, то вчерашний день должен был стать той отправной точкой, когда у него должны были открыться глаза на мою сестру.

Без моей помощи. Без лишней информации.

— Да, — настаивает Соловьева, перебивая мои мысли. — Ты вставала в туалет, а когда вернулась, чуть снова не обоссалась, когда ты назвала меня Демидом. И попросила посидеть рядом.

— Не было такого, — мрачно заявляю я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда.

— Было! И мне пришлось сесть рядом с тобой, подержать тебя за руку, — Соловьева пожимает плечами, изображая невинность. — И сказать, что я тебя очень люблю. Только после этого ты успокоилась и уснула.

— Я тебе не верю, — бормочу я и вновб делаю глоток чая, чтобы скрыть смятение.

А Абрамова тем временем с громким щелчком выкладывает на простыню три карты. Я вижу какого-то Короля в золотой короне, женщину с завязанными глазами и мечом в руках и… Старика с посохом, идущего по краю обрыва. Абрамова хмурится на карты, водит над ними пальцем, а затем переводит на меня тяжелый взгляд. — Правда к тебе идет, — буравит она меня глазами. — От женщины.

— Какая правда? — хмурюсь я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я не понимаю.

— Какая-то правда, которая может стать оружием, — она тычет пальцем в женщину с мечом. — А после… — Она указывает на Короля в большой желтой короне и подмигивает мне. — А это, моя дорогая, твой муженек. — Абрамова открывает рот и переходит на драматический шепот. — Какая-то женщина несет тебе правду для твоего Короля. Вот. — Она с шумом хлопает ладонью по собственному бедру. — Вот тебе мое сегодняшнее утреннее предсказание.

— И как мне это понимать? — недоуменно спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от тревожного предчувствия. — Может, я тоже хочу просто денег и счастья.

Абрамова фыркает, обиженно собирая карты в колоду. — Мое дело — тебе передать от высших сил послание. А дальше ты сама думай, что это значит.

Дверь в палату с тихим скрипом открывается, и на пороге появляется Людмила Ивановна Коршунова. Она прячет руки в карманы своего белого халата, оглядывает нас, деловито кивает. — Здравствуйте, девочки.

Ее взгляд останавливается на мне. Он становится чуть более внимательным, чуть более острым. — Минерва Алексеевна, там к тебе подруга пришла.

— Подруга? — тихо переспрашиваю я.

У меня нет подруг. Алиса? Но она давно переметнулась к Альбине.

Соловьева на соседней койке поддается к Абрамовой и, не скрывая любопытства, сипит ей прямо в ухо: — А вот и женщина с правдой пришла.

44

Я прикусываю кончик языка, когда дверь в палату бесшумно приоткрывается, и вплывает Алиса. Воздух сразу же меняется, наполняясь терпким, дорогим ароматом ее духов — черный перец, кожи и что-то холодное, почти металлическое.

Одета она в черное, облегающее платье-футляр с высоким горлом, плотно обхватывающим ее хрупкую шею. На ногах — высокие лаковые ботфорты, подчеркивающие стройность ее ног.

Вся она — воплощение стиля, холодной соблазнительности и отточенной стервозности. Ее каре, черное, как смоль, идеально отчесано, и каждый волосок лежит послушно.

Абрамова, не отрываясь от своей колоды Таро, вскидывает густую бровь и тянет с нескрываемым любопытством: — Ля-я какая у тебя подруга.

Алиса лишь коротко, почти незаметно вздыхает на ее выпад. Она одаривает Абрамову недоброжелательным, скользящим взглядом, в котором читается легкое презрение ко всему этому больничному быту, ко всем нам. — Доброго утра, — бросает она без интонации, словно отчитываясь.

Затем ее карие глаза, холодные и блестящие находят меня. Она подходит к стулу, стоящему у стены, подхватывает его за спинку длинными пальцами с острым алым маникюром и ловко, без лишнего шума, ставит его у моей койки.

Я молчу. Просто терпеливо наблюдаю, сжимая под одеялом пальцы. Внутри — ни страха, ни гнева, пока лишь тяжелое, тягучее недоумение. У меня даже нет предположений, зачем ко мне заявилась Алиса. Мы не друзья. Мы — никто.

— Мы никуда не уйдем, — строго заявляет Соловьева, хмуря свои светлые бровки. Для убедительности она сердито скрещивает руки на груди и с вызовом вскидывает подбородок.

Алиса и ее одаривает пренебрежительным взглядом, будто рассматривает назойливое насекомое. Медленно, с королевской грацией, она опускается на стул, кладет на колени свою маленькую, лаковую сумочку-клатч. — Да, я не прошу никого никуда уходить, — ее голос ровный, безразличный. — Вы мне не мешаете.

Абрамова и Соловьева возмущенно переглядываются, но, подавленные ее холодной уверенностью, замолкают. Абрамова с шуршащим звуком начинает вновь медленно тасовать карты в своих больших, работящих руках, не сводя с Алисы подозрительного взгляда.

Та же, в свою очередь, кончиками пальцев поправляет и без того идеальное каре. Ее губы, подведенные помадой того же оттенка, что и лак на ногтях, расплываются в улыбке, лишенной тепла. — Выглядишь ты так себе, Минерва.

— Зачем пришла? — тихо спрашиваю я.

Голос мой сиплый. Я допиваю остатки холодного, сладковатого чая со дна стакана, крепко сжимаю его в ладонях.

Дикое, яростное желание поднимается во мне — запустить этот стакан ей в лоб, в это ее самодовольное, красивое лицо.

Прогнать ее криками. Но я знаю — Алиса не из тех, кто приходит просто позлорадствовать. У нее всегда есть цель.

— С подарком, — тихо отвечает она, и я ненавижу эту ее манеру тянуть слова, растягивать их, как резину.

— С каким подарком? — чувствую, как в моей груди злость становится ярче, горячее.

Алиса понимает по моему взгляду, что я злюсь. Ее взгляд скользит по стакану, который я стискиваю напряженными, побелевшими пальцами, и ее губы кривятся в короткой, торжествующей ухмылке.

А после она неторопливо, словно замедляя время, лезет в свою лакированную сумочку. Раздается тихий, щелкающий звук открывающегося замочка. Она открывает сумку, и ее рука с алыми когтями ныряет внутрь.

Затем она достает оттуда смартфон. Простой, темный, выключенный. И кладет его на край моей койки, рядом с моим бедром, Она не спускает с меня взгляда.

— Вот мой подарок, — произносит она, и каждое слово падает, как камень в колодец моего сознания. — Я записывала почти каждый разговор с твоей сестрой. Особенно — последние месяцы.

— Вот стерва, — охает Соловьева, прижимая тонкие пальцы к губам. И тут же, с восхищением, добавляет, — И какая молодец.

Даже Абрамова замирает с картой в руке.

— Неожиданно, — выдавливаю я. Горло сжато. — С чего такая щедрость?

Алиса пожимает узкими плечами. Ее лицо снова становится серьезным, почти суровым. — Это не щедрость, моя дорогая. Это — месть. — Она выдерживает зловещую, натянутую паузу, давая мне прочувствовать вес этого слова. — И месть не только для твоей сестры, которая всегда считала себя выше всех, умнее и красивее. Но и… — она смотрит прямо на меня, и в ее глазах вспыхивает та самая старая, незаживающая обида, — но и для тебя, моя дорогая, любимая подруга.

Она горько усмехается, а я прищуриваюсь, пытаясь осмыслить. Месть. И для меня.

Алиса кивает, словно читая мои мысли. — Мы с тобой очень, очень давно дружим. И каждый раз. Каждый, мать твою, раз, ты вставала на сторону своей подлой, хитрой сестры. Даже в юности, когда она увела у меня Бориса. Ты все равно встала на ее сторону и сказала, чтобы я «не принимала близко к сердцу» ситуацию. Помнишь? А потом эта сволочь кинула Бориса буквально через пару недель. И ни с чем оставила и меня, и его.