Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 31)

Она говорит, и за каждой ее фразой встают призраки прошлого. Ссоры, мои оправдания Альбине, глаза Алисы, полкие недоумения и боли. Сколько раз она пыталась достучаться до меня? Сколько раз я отмахивалась, считая ее слишком драматичной, слишком подозрительной?

— И сколько таких было ситуаций? — продолжает она, ее голос дрожит от сдерживаемых лет. — Сколько раз я пыталась достучаться до тебя и сказать, что рядом с тобой очень подлый и хитрый человек? Сколько раз ты отмахивалась от меня, защищала ее, верила ей, а не мне? Ну что же, — Алиса снова расплывается в той же безрадостной улыбке, — все пришло к своему логичному завершению.

Я молчу. Молчу, потому что сейчас мне нечего возразить. Потому что каждая ее слово — это правда, горькая и неудобная.

Я и правда всегда вставала на сторону Альбины. Я была ослеплена ее чарами, ее умением казаться невинной жертвой.

Я видела в ней добрую, ранимую девочку, которую нужно защищать от жестокого мира. И да, Алиса не раз пыталась мне открыть глаза. Сколько раз мы из-за этого ссорились?

Сколько раз я просила ее «не фантазировать» насчет моей сестры? Сколько раз я говорила ей, что Альбина не желает никому зла? О, Боже… О, как же горько, как же мучительно я ошибалась.

Я отвожу взгляд.

— И… что мне делать с этим архивом записей? — спрашиваю я, и голос мой срывается на шепот.

Алиса отводит взгляд в сторону окна, ее профиль кажется высеченным из льда. — Я не знаю. Можешь скинуть своему бывшему мужу. Можешь дать послушать эти аудиозаписи своим родителям. Можешь… — она снова смотрит на меня, и в ее взгляде — вызов, — можешь опять спрятать голову в песок. Просто все это уничтожить. Твой выбор. Как всегда. Я просто… — она тяжело вздыхает, — я просто однажды дала себе обещание, что ты обязательно узнаешь, кто рядом с тобой. Кого ты раз за разом выбирала. И я исполняю это обещание. Себе.

Все. У меня сдавливает горло так, что невозможно дышать. Все эти годы. Вся наша дружба. Вся ее боль и обида — и все ради этого?

Ради того, чтобы показать, доказать мне, какая у меня сестра? Чтобы торжествовать в момент моего полного поражения и унижения?

Алиса грациозно поднимается со стула, поправляет свое черное платье. Она снова улыбается во весь рот, но в ее глазах пустота. — Ну, я, как и предполагала. Пока тебя лично, по-настоящему не шарахнет, ты ничего и не поймешь. Но ты, я не постесняюсь этой дурацкой фразы, сама виновата. Я даже насчет Демида тебя предупреждала, Мина. Теперб наслаждайся.

Она разворачивается и, не прощаясь, так же бесшумно выходит из палаты, оставив после себя лишь шлейф дорогого парфюма и холодный, тяжелый камень у меня на душе.

— Офигеть, — Абрамова медленно моргает. — Какая страшная женщина. Какая выдержка. Как у крокодила.

45

Мама шепчет:

— Ты всех так напугала.

Ее рука крепко сжимает мою слабую, беспомощную ладонь. Её пальцы, обычно такие уверенные, теперь мелко-мелко дрожат. Она заглядывает мне в глаза, и в её взгляде — беспомощность, растерянность.

— Альбина сегодня аж осталась у нас ночевать, — продолжает она тихо, почти не двигая губами. — Не спала. Всю ночь сидела на кухне и так тяжело вздыхала… — Мама прижимает мою руку к своей груди, к кофточке из белого трикотажа, и качает головой. Её седые, когда-то густые волосы, уложенные в небрежную волну, выбиваются из-за ушей. — Просто сердце разрывалось слушать.

Я перевожу взгляд на отца. Он стоит у окна, спиной к нам. Его широкие плечи напряжены под старой, но добротной рубашке. Руки глубоко засунуты в карманы брюк. Он смотрит в больничный двор, на голые, замёрзшие ветки деревьев.

Я молчу. Слова Алисы всё ещё звонят в ушах, как набат.

«Ты сама виновата.”

Я годами защищала ту, которая превратила мою жизнь в ад.

Эти слова выжгли во мне всё, оставив только пустоту, холодную и бездонную. Я годами была слепым щенком, которого водили за нос.

Я теряла друзей, я закрывала глаза на правду, я оправдывала Альбину, я… я любила её. А она в свою очередь завидовала и никого не любила.

— Мы все так переживаем за тебя, — мамин голос срывается на надтреснутый шёпот. Её пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче, почти до боли, вынуждая посмотреть на неё. — Мы совсем не понимаем, что происходит.

Я вижу каждую морщинку вокруг её глаз, каждую прожилку усталости. Она постарела за эти месяцы. Сильно постарела.

— Альбина такие страшные вещи сказала… — в глазах мамы выступают слёзы. Они накапливаются на ресницах и медленно скатываются по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Она сказала, что Демид думает, что Иван тебя… изнасиловал… А Иван говорит, что у вас роман. Мина, почему ты молчишь? Где правда?

Её вопрос — это не просто вопрос. Это крик души, загнанной в угол чужими интригами.

— Ты всех хочешь довести до истерики?

И тут отец разворачивается. Медленно, тяжело. Его лицо, обычно такое спокойное и доброе, искажено гримасой гнева и той же беспомощности. Он хмурится, и его густые седые брови смыкаются в одну сплошную линию.

— И ты решила… — он делает несколько резких шагов к моей койке, останавливается у изножья, и его тень снова накрывает меня, холодная и тяжёлая, — сейчас, в такой страшной ситуации, всех нас рассорить?

Он говорит громко, его голос, привычный командовать на работе, гремит в тихой палате.

— Это вам Альбина сказала? — тихо спрашиваю я.

Мой собственный голос звучит сипло и жалко.

Отец нервно проводит ладонью по своим коротко стриженым волосам, сбивая их ещё больше.

— Она вчера много плакала, — огрызается он, избегая прямого ответа. — Я и половины не понял из того, что она говорила. Но я понял, что ты якобы решила всех сейчас рассорить. — Он повышает голос, и в нём слышится отчаяние. — Так я не знаю, что и думать! Я ничего не понимаю! Все эти женские разборки… Вы же взрослые уже! Мина, ты — старшая! И ты была всегда более разумная! Объясни нам, что происходит!

— Пока всё выглядит не очень хорошо, — мама опять всхлипывает и утирает слезы краем рукава.

Её плечи вздрагивают.

Я закрываю глаза на секунду. Внутри всё обрывается. Это было так ожидаемо. Конечно, Альбина перевернула всё с ног на голову. Конечно, она выставила меня злобной, мстительной истеричкой, которая в своём горе решила утянуть на дно всю семью.

Она всегда играла в эту игру. Всегда выставляла себя белой и пушистой жертвой.

Но она не учла одного. Одного-единственного фактора.

Алису.

Я медленно высвобождаю свою ладонь из влажного, тёплого маминого захвата.

Кожа на руке онемела, пальцы одеревенели. Я прижимаю кончики пальцев к переносице, пытаясь выдавить нарастающую, пульсирующую боль. Потом опускаю руку под тонкое больничное одеяло.

Одеяло пахнет стиральным порошком и чем-то чужим. Мои пальцы, дрожащие и непослушные, скользят по шершавой поверхности простыни. И нащупывают его. Гладкий, холодный корпус смартфона.

Я достаю телефон. Большой палец находит боковую кнопку. Короткое нажатие. Экран вспыхивает холодным синим светом, слепя в полумраке палаты.

Я поднимаю на родителей взгляд. Отец смотрит на телефон с недоумением. Мама — со страхом.

— Вы должны кое-что услышать, — говорю я, и голос мой, на удивление, звучит твёрдо. Твёрже, чем я себя чувствую. — Мама. Папа.

Я нахожу папку с аудиозапими. Палец дрожит над иконкой. Я знаю, что сейчас сделаю. Я уничтожу их веру в свою младшую, идеальную дочь. Но другой дороги нет. Правда, как сказала Абрамова, идёт ко мне. И она будет оружием.

Я выбираю первую запись. Ту, где Альбина, с видимой брезгливостью в голосе, обсуждает, что в случае смерти мамы и папы, они все оставят ей, а потом я включу то запись, где она маму называет тупой клушей, а отца — жалким стареющим придурком.

У меня много записей. Алиса постаралась.

— Вы готовы? — шепчу я, глядя на их растерянные, испуганные лица.

И нажимаю «Воспроизведение».

46

Уложил спать Сеню и Игната, после спустился в гостиную, попытался уснуть на диване под колючим пледом, прислушиваясь к тишине. Заснуть не смог.

В конце концов, я сбросил ненавистный плед и поднялся.

Босиком прошелся по прохладному паркету гостиной. Провел пальцами по спинке кожаного кресла, на котором Мина любила читать, свернувшись калачиком. Зашел в столовую. Массивный дубовый стол, за которым мы собирались по воскресеньям, смеясь над шутками Игната и закатывая глаза на колкости Сени, сейчас казался огромным, пустынным и чужим.

Постоял у окна, глядя на спящую улицу.

А после я все же поднялся на второй этаж и зашёл в спальню.

В ту спальню, в которой я Годами засыпал под одним одеялом с Минервой.

И вот, я лежу на своей половине кровати, руки сложены на груди, как у покойника, и пялюсь в потолок.

Рядом со мной лежит призрак.

Он не пугает. Он разрывает душу.

Это Минерва из прошлого, той поры, когда ее смех был легким, а не горьким, а глаза сияли, а не потухли.