Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 29)

А затем я слышу крики Альбины в прихожей:

— Они тут, Гена? Ваня! Демид!

42

В ушах стоит звон, и я сейчас слышу только то, как тяжело и хрипло дышу. Я — зверь в западне, и эта западня — мои собственные эмоции.

Иван корчится на полу, у моих ног. Он плюет на грязный ковер алый, густой плевок и с хрустом поворачивается на спину. Его глаза, полные ненависти и боли, сверлят меня.

— Бешеный придурок, — хрипит он, ощупывая свою челюсть, проверяя, на месте ли она.

Потом пальцы скользят к носу, и он морщится. Я помню глухой хруст под костяшками, помню, как наносил удар за ударом, пытаясь выбить из него правду. А он так ничего и не сказал. Ничего настоящего.

Вдруг кто-то с силой толкает меня в грудь. Я отшатываюсь, ударяюсь спиной о стену. Передо мной возникает Альбина. Ее лицо искажено не страхом, а какой-то яростной решимостью.

— Демид, что ты? Что творишь? — она кричит, она прижимает меня к стене, всем телом, пытаясь обездвижить.

А потом — шок. Ее ладони, ледяные, влажные, прижимаются к моим пылающим щекам. Контраст заставляет меня вздрогнуть.

— Милый, — шепчет она уже прямо перед моим лицом, пытаясь поймать мой бегающий взгляд. — Тише, все хорошо, успокойся. Что с тобой? Ты чего?

От ее прикосновения, от этого шепота меня чуть ли выворачивает наизнанку.

— Он лжёт! — мой голос — хриплое рычание. Я пытаюсь оттолкнуть ее, вырваться из этого ледяного плена, но ее хватка крепка.

И тут на помощь ей приходит Гена. Он, молчаливый и испуганный, находит в себе какую-то звериную силу.

Он вцепляется в меня сбоку, припечатывает мое плечо к стене. Его дыхание горячим облаком обжигает мою шею. Он не позволяет мне снова кинуться на его отца.

— Я не вру, — сипит Иван с пола, вытирая кровь с губ. — Я тебе сказал правду.

— Минерва не могла быть с тобой по доброй воле! — тяжело выдыхаю я, снова дергаясь в их цепких руках.

Пальцы сжимаются в кулаки сами собой.

Альбина похлопывает меня по щеке, заставляя смотреть на нее.

— Милый, зачем Ване врать? — ее шепот недоуменный и немного возмущенный. — Ты вспомни сам слова Минервы. Она же говорила, что раз я с тобой, то ей можно и с Ваней. — Она слабо, горько усмехается. — Это же её слова. Или нет? — Пауза, полная едкого смысла. — Или она посмела обвинить Ивана в изнасиловании?

Да. Нет.

В голове каша. От Минервы не было никакого прямого признания. Ни да, ни нет. Были только испуганные глаза дочери, ее шепот: «Он обидел маму». И моя собственная, дикая, необъяснимая ревность, которая бушует во мне, как пожар в сухом лесу.

Я прижимаю кулак ко лбу, пытаясь выдавить из себя ясность. Демид, ты запутался.

Запутался в самом себе, в Альбине, в ее сладких речах и ядовитых намеках. Запутался в этом жалком и внезапно уверенном Иване. Запутался в Минерве, которая молчит, как будто храня какую-то страшную тайну.

Запутался по жизни.

Мне тяжело дышать. Воздуха не хватает. Этот тесный, пропахший кровью и чужим потом коридор душит меня.

Мне нужно быть подальше. Отсюда. От Альбины. От ее сына. От ее бывшего мужа.

Собрав остатки сил, я резко расталкиваю Гену и Альбину. Они не ожидают такого напора, отступают.

— Демид! — зовет Альбина, но я уже не слышу.

Я шагаю не к Ивану, не к этому клубку лжи и боли, а к выходу. К двери, за которой — свобода.

Вот я уже в прихожей.

Я срываю с вешалки свой пиджак. за мной выходит. Ее шаги легкие, торопливые.

— Демид, я тебя не понимаю! — ее голос дрожит, в нем слышны и страх, и раздражение. — Я вообще не понимаю, что происходит!

Я резко останавливаюсь, поворачиваюсь к ней. Лицо ее в полумраке кажется бледной, беззащитной маской. Да, маской.

— Это я ничего не понимаю, что происходит! — мой ответ — хриплый рык на грани срыва.

Он эхом раскатывается по бетонным стенам.

Я делаю шаг к тяжелой входной двери.

— Поехали, — она хватает меня за рукав, ее пальцы цепки, как когти. — Поехали домой.

Я отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи. Резко, почти грубо. Рука сама взлетает и отталкивает ее. Она вскрикивает, отлетает к стене, ударяясь плечом о старый шкаф-купе. Замирает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Демид… — это уже не приказ, а испуганный шепот.

Я делаю медленный, прерывистый вдох. Воздух обжигает легкие. Внутри все клокочет.

— Я сейчас должен быть с моими детьми, — говорю я, и голос мой звучит чужим, усталым. — А тебе, наверное, стоит остаться здесь.

— Что? Почему? — она пытается сделать шаг ко мне, но я вскидываю руку, жесткий, не допускающий возражений жест.

— Вероятно, тебе стоит поговорить со своим сыном. Со своим бывшим мужем, — я с силой выдыхаю слово «мужем», — о разводе. И о том, что как так получилось, что мы пришли вот ко всему этому?

Я развожу руки в стороны, указывая на дверь:

— А я должен быть с детьми.

И вываливаюсь в мрачный подъездный коридор.

Я не жду ответа.

Я направляюсь к лифту, но палец замирает над кнопкой. Нет. Только не замкнутое пространство. Только не эти четыре стены, где я окончательно сойду с ума.

Резко сворачиваю к двери на пожарную лестницу.

Открываю ее. Иду вниз, не глядя под ноги, хватаясь за перила. Каждый шаг, каждый вдох — попытка убежать.

От них. От себя. От этой чудовищной, разрывающей душу путаницы. Меня ждут. Сеня. Игнат. Мои дети. Мне нужно быть с ними. Прямо сейчас.

43

Полусижу, полулежу на больничной койке. Две подушки смяты и подложены под поясницу, но тупая, ноющая боль все равно никуда не уходит, впивается в позвонки упрямой, назойливой тяжестью.

В палату входит полненькая медсестра с круглым, румяным, как булочка, лицом. Она молча, с профессиональной легкостью подходит к моей капельнице. — Как самочувствие? — ее голос низкий, грудной, и от него становится чуть спокойнее. — Терпимо, — выдыхаю я, следя, как ее пухлые, ловкие пальцы берутся за пластиковый зажим.

Она внимательно прокручивает колесико, проверяя капельницу, и смотрит на меня. Ее глаза, маленькие и добрые. Мило улыбаются. — Главное — покой и позитивный настрой. Желаю вам хорошего дня, — говорит она и, шурша крахмальным халатом, медленно выходит из палаты, оставляя за собой шлейф запаха антисептика и чего-то сладковатого, ванильного.

В окна бьет свет холодного морозного утра. Он слепит глаза, ложится на серый линолеум длинными, ромбовидными бликами. Я медленно рассасываю во рту последний, уже остывший кусочек яичного омлета. Я наслаждаюсь его сладковатой, почти нейтральной текстурой.

Странно. Раньше я ненавидела больничную еду. Она всегда ассоциировалась у меня с отчаянием, несвободой, с запахом болезней и лекарств. А сейчас… я жду эти подносы. С нетерпением.

И каждый раз прошу у санитарок добавки. Наверное, во всем виновата беременность. Этот маленький капризный человечек внутри диктует свои правила.

Отставляю пустую тарелку на прикроватную тумбочку. Тянусь к граненому стакану, наполненному крепким, очень сладким чаем. Обожаю этот чай. Он согревает изнутри, разливается по телу густым, почти осязаемым теплом.

На соседней койке расположились Абрамова и Соловьева. Они увлеченно гадают на картах Таро. Абрамова, вся сосредоточенная, с нахмуренным лбом, выступает в роли суровой и мрачной предсказательницы.

Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, выбиваются прядями, а широкие плечи напряжены.

— Посмотрим, — ее голос глухой, полный таинственности. Она достает из колоды карту, на которой изображено несколько желтых монет, и с щелчком кладет ее перед Соловьевой.

Та, вся хрупкая и бледная, испуганно шепчет: — А это что значит? — Это значит, — сурово заявляет Абрамова, — что тебя ждут деньги. Все у тебя будет хорошо с финансами. А вот эта карта… — Она тыкает ногтем в соседнюю карту с изображением десяти переполненных чаш. — Десятка Чаш. Означает, что ты будешь самой счастливой. Это счастье, моя дорогая, будет у тебя. Деньги и счастье.

— Ой! — восторженно охает Соловьева и прижимает тонкие ладони к лицу. Ее глаза округляются от неподдельной радости. Она продолжает говорить тихо, будто боится кого-то разбудить или спугнуть свою удачу. — Деньги мне точно не помешают. С двойней ведь…