Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 23)

— Прощение за то, что увела мужа? — Людмила Ивановна насмешливо хмыкает, и у меня внутри все закипает.

Руки сами сжимаются в кулаки. Так и подмывает толкнуть эту старую каргу, врезать ей, закричать.

Но вместо этого я скромно опускаю глазки, прячу руки за спину и тяжело вздыхаю.

— Да, в том числе и за это. Я, когда услышала… узнала, что ее увезли с кровотечением… все поняла. — Я поднимаю на нее слезливый взгляд. — Надо поговорить с сестрой. А то… — я громко всхлипываю, прижимаю ладони к лицу, закрываю глаза пальцами. Сквозь пальцы наблюдаю за ее реакцией. — А то вдруг этого разговора не случится… как бы я тогда жила?

— Какая-то актриса, — фыркает Людмила Ивановна и, не скрывая раздражения, открывает дверь в палату.

Она заходит внутрь, и дверь с тихим, но четким щелчком закрывается за ней.

Я замираю, прислушиваюсь. Прижимаю ухо к холодной поверхности двери.

Слышу усталый голос врача: — Там к тебе сестра заявилась. Не испортит обед?

Мимо проходит полная медсестра с пышной шапкой рыжих кудряшек. Она бросает на меня опасливый, высокомерный взгляд и проходит дальше, шаркая мягкими тапочками.

И тут до меня доходит тихий, слабый, но удивительно твердый голос Минервы: — Пусть заходит. Она вряд ли здесь со мной долго продержится. — Короткий, хриплый смешок. — Она ненавидит запах тушеной капусты, а я прям кайфую от капусточки-то. Такая нямка.

— Это все из-за беременности, — отвечает Людмила Ивановна. — Она правда противная на вкус.

— Добавку принесете? — спрашивает Минерва.

Мое сердце замирает, а потом снова начинает биться с новой силой.

Минерва там… кайфует. От мерзкой капусты. А я тут, в этом вонючем коридоре, трясусь от страха. Нет. Так не пойдет.

Я выпрямляюсь, снова натягиваю улыбку. Самую широкую, самую искреннюю на вид. Дверь открывается. Людмила Ивановна, не глядя на меня, бросает через плечо:

— Можно. Но ненадолго.

Я делаю шаг вперед, в смрад тушеной капусты.

— Но пальто снимите, уважаемая, — цыкает Людмила Ивановна. — В гардероб наведайтесь для начала.

34

Ко мне подходит Абрамова. Её тень падает на моё одеяло. Она тяжело вздыхает.

— Странные у вас отношения с сестрой, — буравит она меня взглядом.

Я лишь пожимаю плечами. Что я могу ответить? Что они не странные, а просто испорченные навсегда? Что сестра, которая должна быть поддержкой, стала занозой в сердце? Вместо ответа я подношу ко рту ложку с остывающей капустой. Её теплое, почти телесное тепло — единственное утешение.

Она поправляет мою подушку, и прячет под нее смартфон с включенным диктофон.

Это я ее попросила. Свой телефон я забыла.

Сегодня я буду вести разговор с Альбиной. Под запись. Я, может, запишу что-нибудь интересное для Демида.

Абрамова стоит у моей кровати, хмуря свои густые, будто нарисованные углём, брови.

— Я всегда мечтала о младшей сестре, — говорит она сердито. — А теперь не хочу.

Возвращается на свою койку.

Я перестаю жевать, слушаю. Её голос грубоватый, хрипловатый от долгого молчания.

— Вдруг моя сестра тоже бы решила увести моего мужа? — Она издаёт короткий, сухой смешок, отмахивается рукой, на которой поблёскивает простенькое колечко. — Хотя, вряд ли. Моего мужа хрен стащишь с дивана, он вообще лишний раз не хочет шевелиться. Я бы уже сама его куда-нибудь сплавила.

Она снова фыркает, стягивает с волос резинку. Её темные, густые, как грива, волосы рассыпаются по плечам.

Она садится на свою койку напротив и начинает заплетать тугую, тяжёлую косу. Движения её рук резкие, уверенные.

— Слушай, — говорю я тихо, разворачиваясь в её сторону и слабо улыбаясь. Улыбка даётся с трудом, будто мышцы лица забыли это движение. — Я бы хотела остаться с сестрой наедине.

— Так я вас оставлю, — с готовностью кивает она, завязывая конец косы. — Я вот на твоего мужа посмотрела. Теперь хочу на сестру посмотреть. Как увижу её, так сразу же и уйду. Это же так интересно — смотреть на чужих родственников, а потом о них сплетничать.

Она подмигивает мне. И смеётся, но смех этот беззвучный, только глаза смеются. — Я та ещё сплетница, но тебя… Ну, о тебе сплетничать я не буду. Ты мне нравишься. А вот о твоей сестре… — она делает театральную паузу, встаёт, — надо на неё посмотреть. Может быть, она идеальная героиня для сплетен. А таких людей… — Абрамова широко, почти до ушей, улыбается, обнажая свои крупные зубы. — А таких людей, на самом деле, очень мало.

Она направляется к двери, и в этот момент раздаётся тихий стук по косяку. Не громкий, не настойчивый, а такой, каким стучат, когда не хотят мешать, но очень хотят войти. В этом «тук-тук-тук» я узнаю Альбину.

Я невозмутимо отправляю в рот новую порцию капусты. Дверь медленно приоткрывается, и в щель проскальзывает моя сестра.

Она одета в узкие, как вторая кожа, голубые джинсы и белую водолазку из ангоры с высоким горлом. Её волосы, цвета спелой пшеницы, собраны в высокий блестящий хвост. Она мило улыбается, натягивая длинные рукава водолазки на ладони, играя в смущение и нерешительность. Её движения отточенные, будто отрепетированные перед зеркалом.

— Ой, какая хорошенькая у тебя сестра! — заявляет Абрамова, остановившись у порога. — Ну, прямо ангелочек.

Альбина не смотрит на неё. Её глаза, большие, голубые, как незабудки, прикованы ко мне. — Привет, Миневра, — шепчет она, делая несколько шагов к моей койке. Она неловко заправляет выбившийся шелковистый локон за ухо, продолжая играть саму невинность.

Абрамова громко хмыкает, закидывает свою тяжёлую косу за плечо. — Была вот у меня тоже соседка, такая же милая и замечательная. И все называли её ангелочком, — она рывком встаёт с кровати. Альбина с опаской косится на неё. — Да, так и называли. Ангелочком, — повторяет Абрамова и проходит мимо Альбины тяжёлым, уверенным шагом. У самой двери она оборачивается, её взгляд бьёт прямо в шокированное лицо сестры. — А потом оказалось, котят по ночам резала. Вот так вот. — Она снова хмыкает. — Такие они, эти все ангелочки.

Дверь за Абрамовой закрывается с тихим щелчком.

Лицо Альбины меняется мгновенно. С него смывается наигранная забота, притворное беспокойство. Оно становится другим — более острым, более настоящим. В уголках губ появляется лёгкая кривизна неудовлетворённости. — Как ты? — спрашивает она, подходя к изножью моей кровати. Её голос теперь ровнее, твёрже. — Я так разволновалась, так испугалась. Что у вас с Ваней случилось?

Все же в открытую агрессию она не станет проявлять.

Я медленно жую. Капуста уже почти холодная, но я всё ещё чувствую её нежный вкус. Он помогает мне держаться. — Что бы у нас не случилось с Ваней, — говорю я спокойно, глядя на неё поверх ложки, — всё закончилось хорошо. Я жива. Ребёнок жив. Пару неделек полежу на сохранении, и всё будет нормально.

— Ой, я так рада, — заявляет Альбина, но я вижу, как её распирает от злости. Она сама не замечает, как её пальцы, тонкие, с идельным маникюром с силой впиваются в металлическое изножье кровати. Суставы белеют от напряжения. — Я так рада за тебя, Миневра. Ты… ты заставила всех нас понервничать. И ты знаешь… возможно…

— Что возможно? — спрашиваю я, поднимая бровь.

— Возможно, тебе теперь стоит быть более осторожной. Более внимательной. А то ты чуть не потеряла ребёнка. Вероятно, ты не осознаешь опасности.

Вот оно. Началось. Мягкие манипуляции. Мастерский переход к обвинениям. Она пытается возложить вину за угрозу выкидыша на меня. На мои нервы, на моё нежелание. Я молчу, жду продолжения.

Альбина не заставляет себя ждать. Она сжимает изножье ещё крепче и тихо говорит, не спуская с моего лица цепкого, изучающего взгляда. — Мина… я понимаю. Это был незапланированный ребёнок. Это был вызов для тебя. Я знаю, что ты не хотела этой беременности. Но… но, Миневра, ты же должна понимать, что это всё-таки жизнь. Что это ребёнок. Ребёнок Демида. И если он тебе не нужен… — она делает многозначительную паузу, опускает на несколько секунд взгляд, будто собираясь с мыслями, а потом снова смотрит на меня, и её шёпот становится ещё тише, ещё страшнее, — то ты должна понимать, что он нужен Демиду. И… — она всхлипывает, и по её идельным, будто фарфоровым, щекам катятся настоящие, жгучие слёзы, — и мне.

Ложка замирает в сантиметре от моих губ. Я не могу пошевелиться. Комната плывёт перед глазами. — Что? — ошарашенно выдыхаю я. — Прости?

— Если тебе не нужен этот ребёнок… то он нужен мне, — повторяет она, и голос её срывается на настоящую, неподдельную истерику. — Роди его. И отдай мне. Просто роди и отдай! Только роди!

Ее слова кажутся такими чудовищными, такими нереальными, что я хочу рассмеяться. Но вместо смеха внутри поднимается волна такой тоски, такого леденящего одиночества, что я чувствую, как по спине бегут мурашки.

Я просто сижу с ложкой в руке, глядя на плачущую сестру, которая только что попросила у меня моего ещё не рождённого ребёнка.

— Аля, — хрипло говорю я, — ты больная на всю голову…

35

Я аккуратно отставляю пустую тарелку на прикроватную тумбу. Фарфор тихо и звякает о лакированное дерево. Вытираю пальцы салфеткой, которую кидаю в пустую тарелку.

Пальцами поправляю тонкую силиконовую трубочку капельницы, чувствую под подушечками легкое сопротивление вены.

Складываю ладони на живот, на тот плотный, пока еще небольшой холмик, под которым тихо стучит маленькое, упрямое сердце. И вновь поднимаю взгляд на сестру.