Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 24)

Альбина продолжает плакать. Плечи ее мелко вздрагивают, из-под идеально подведенных ресниц ручьями текут слезы, оставляя мокрые дорожки на безупречном тональном креме.

Она не шумно рыдает, а именно что изливается тихими, жемчужными каплями — мастерски, постановочно. Очень красиво и трогательно плачет.

Я смотрю на нее, не моргая, около пятнадцати секунд. Слышу, как за стеной кто-то катит каталки, голос диктора из телевизора в коридоре бубнит о погоде.

Медленно моргаю и на выдохе говорю тихо, почти бесстрастно: — И как часто ты вот так лживо плакала, Аля?

Альбина всхлипывает, торопливо, почти детским жестом, проводит костяшками пальцев под глазами. Но на месте старых разводов тут же появляются новые ручейки соленой воды. Ее губы подрагивают.

Я удивленно усмехаюсь. Звук выходит хриплым и сухим. — А ведь мы все… всегда воспринимали твои слезы за чистую монету. Всегда верили тебе.

В голове проносятся обрывки воспоминаний, яркие, как кинопленка.

Альбина в детстве, у витрины с куклой, которую захотела я. Куклу купили ей, а мне сказали, что у меня и так много игрушек.

Затем другое воспоминание..

«Мина меня толкнула! Я упала… Мне было больно!» — и вот уже горькие, настоящие с виду слезы заливают ее кукольное личико. Родители тут же хватают меня за руку, отчитывают и говрят, что надо младшую сестру оберегать.

Потом — слезы из-за двойки, которую, как она клялась, учительница поставила несправедливо, из-за ссоры с подругой, которую она сама же и оскорбила.

Всегда эти слезы были таким мощным оружием, таким убедительным, что усомниться в них казалось кощунством. Поверил бы любой режиссер слезливой мелодрамы. А я верила дольше всех.

Но теперь я вижу. Вижу тонкую трещину между переживанием и игрой. Моя сестра не умеет плакать по-настоящему. Возможно, она вообще не способна на настоящие, не просчитанные эмоции. Кроме одной. Кроме зависти.

Она просто всю жизнь завидовала мне. Сначала — старшей сестре, которая казалась более самостоятельной, потом — девушке, на которую смотрел Демид… а затем — жене Демида. Объект ее зависти просто менялся, а суть оставалась прежней.

Завидовала всегда.

Я думаю, что она бы обзавидовалась и тому, если бы я не вышла замуж и была одиночкой.

— Как ты можешь называть меня больной? — Альбина кусает губу, и я вижу, как тонкая кожица на ней лопается. Маленькая капелька крови проступает на нежной коже, алая, как ягода. Идеальный образ отчаявшейся, ранимой женщины. — Как ты можешь? Я просто волнуюсь за тебя! За твое состояние! Ты же не в себе, раз решилась на такое… будучи беременной!

Вот это шоу, конечно.

— Я очень боюсь, — продолжает она, и ее голос дрожит так правдоподобно, что у меня снова сжимается желудок. — Боюсь, что ты пойдешь дальше, что ты все же избавишься от этого ребенка! Поэтому я и говорю… я готова его защитить! Я готова его забрать! Мы с Демидом готовы быть для него… мамой и папой!

Тут дверь с тихим скрипом открывается, и на пороге замирает Сеня. В одной руке у нее стакан с темно-бордовым компотом, в другой — булочка в серой, дешевой бумажной салфетке. Лицо дочери озадаченное, она переводит взгляд с моей спокойной фигуры на рыдающую тётю.

Альбина, почувствовав присутствие зрителя, всхлипывает еще громче и отчаяннее, закрывает лицо ладонями, изображая, что торопливо и неловко вытирает слезы. Затем она протягивает руки к Сене, и ее голос звучит разбито и жалобно: — Милая… Иди сюда. Я не знала, что и ты тут.

Сеня делает неуверенный шаг вперед, потом останавливается. Отпивает глоток компота, глаза ее сужаются. Она смотрит на меня вопросительно.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как давит грудь. — Твоя тётя в своем репертуаре.

— А что случилось-то? — спрашивает Сеня и откусывает кусок булочки.

Крошки падают на пол.

— Вот только не надо втягивать дочку в наш разговор! — жалобно сипит Альбина, и я уже не могу сдержать тихого, хриплого смеха.

Прикрываю губы пальцами, не спуская с сестры шокированного взгляда. — Вот это да… Вот ты даёшь. Да тебе бы в большой театр.

— Мам, — голос Сени становится тверже, встревоженным. — Я не понимаю. Что происходит? Врач что-то плохое сказал?

— Нет, — отвечаю я спокойно и поглаживаю живот ладонями, чувствуя под ними тепло и жизнь. — Все хорошо. Просто твоя тётя только что предложила мне отдать ребенка, которого я рожу, ей на воспитание. Ей и твоему папе.

Я улыбаюсь широко. — Твоя тётя Альбина решила стать мамочкой не только для вас с Игнатом, но и для вашего младшего братика.

— Так это мальчик? — шумно, почти бесконтрольно выдыхает Альбина, теряя на секунду все самообладание. Но тут же берет себя в руки, и в ее глазах зажигаются знакомые искорки черной зависти. — Ну, раз уж ты решила Сеню просветить в детали нашего разговора, то, может, тогда разъяснишь и ей, как ты попала в больницу?

Ее лицо дергается.

— Причину, — Альбина язвительно усмехается, — причину того, почему ты здесь?

Я не отвожу взгляда. Я больше не во власти ее чар. Все ее уловки, все эти слезы и вздохи — они больше не имеют надо мной силы.

Я вижу насквозь эту завистливую женщину, которая пускала слюни на моего мужа долгие годы и только сейчас, воспользовавшись кризисом, бытовой скукой, смогла его затянуть в свое болото.

И я знаю. Знаю, что с Альбиной может быть очень весело. Очень уютно. Очень тепло, но только все это — обман.

— Ты можешь, конечно, рассказать свою версию событий, — усмехаюсь я, глядя прямо в ее мокрые, якобы несчастные глаза. — Но я знаю, что моя дочь тебе не поверит.

Я поправляю подушки под поясницей. Спина ноет. Касаюсь пальцами виска, на котором пульсирует вена от усталости, и прищуриваюсь. — Ты ошиблась, Альбина. Ты где-то ошиблась. Мне даже интересно, где именно именно ты ошиблась.

Делаю паузу, давая словам достичь цели. Воздух снова наэлектризован. — Ну, я думаю, что все очень скоро прояснится. И мы все удивимся, моя милая младшая сестрёнка.

36

Сеня садится на край моей койки.

Пружины под ней слабо поскрипывают. Ставит стаканчик на тумбочку, кладет булочку рядом. Потом неуклюже, будто боится задеть меня или капельницу, придвигается ближе.

Ее джинсы шуршат о больничную простыню. Ее бедро касается моего через тонкое одеяло. Тепло.

И она вновь она берет стакан, делает глоток компота. Я вижу, как двигаются мышцы ее горла. Потом отламывает кусок булочки, отправляет в рот и медленно жует, не сводя с Альбины глаз.

Медленно жует, крошки падают на серое больничное одеяло, и она смахивает их ладонью на пол.

В ее взгляде — не детская уже серьезность, смешанная с немым вопросом.

Альбина стоит посреди палаты, развернувшись к окну.

Она развернута к нам профилем, изящно, почти по-театральному прикрывает лицо ладонями.

Плечи ее вздрагивают. Свет из окна падает на ее идеальную стрижку, золотит пепельные пряди, лепит из ее фигуры невероятно трагичный и одновременно романтичный образ. Картину бы такую написать — «Красивая женщина плачет в больничной палате».

Получилось бы пронзительно. Многие бы пустили слезу, глядя на эту картину..

— Тётя Аля, — голос Сени тихий и немного мрачный. Она сглатывает пережеванную булочку. — А почему мама попала в больницу?

Альбина вздрагивает, как будто ее вернули из мира высокого искусства в суровую реальность. Она торопливо, изящным движением вытирает слезы с щек. Голос ее дрожит, но в этой дрожи — явная нота расчета.

— Я не думаю, что тебе стоит об этом знать, Сенечка.

Я хмыкаю про себя, тянусь к булочке, которую держит моя дочка. Кончиками пальцев отламываю маленький кусочек, отправляю в рот.

Мякиш свежий, чуть сладковатый. Сеня косится на меня, сканирует мое лицо. Я чувствую ее взгляд на своей коже — теплый, изучающий. Она видит мое спокойствие, почти умиротворение. И понимает — если кому и доверять в этой комнате, так тому, кто молчит и не мечется.

И я сама ловлю себя на этой мысли. Вот так, без криков, без истерик, стоило вести себя с самого начала нашего с Демидом развода.

Но чтобы дойти до этого состояния, мне понадобились месяцы, истерики, крики, бессонные ночи, лужа крови и угроза потерять ребенка.

Ирония судьбы. Теперь, когда я здесь, на этой койке, мой развод с Демидом не вызывает во мне ничего, кроме усталой пустоты.

Ни злости, ни боли. Я смотрю на это со стороны, как на чужую историю. И это дает мне странную, холодную ясность. Я чувствую, что стою на пороге множества открытий — о нашем браке, о нашей семье, о нас самих. И понимаю, что стенать и плакать — контрпродуктивно.

Именно в этом молчаливом наблюдении — моя сила, а Альбина в своей панике явно переигрывает.

Она всегда умело играла на чужих чувствах и эмоциях, а когда их нет, то она теряется. Как играть музыку, если нет струн?

— Тётя Аля, — голос Сени становится тверже. — Я хочу знать. Ты же сама начала этот разговор. Почему мог случится выкидыш?

Я молча жую свой кусочек булочки и не вмешиваюсь. Мне интересно. Интересно, как далеко зайдет моя сестра. Попытается ли она очернить меня в глазах моей же дочери? Сейчас я узнаю, есть ли у Альбины хоть капля совести. И если ее нет… значит, для меня больше нет сестры.

— Твоя мама… — Альбина прижимает дрожащую ладонь к груди, смотрит на Сеню с наигранным, но мастерски поданным осуждением. Сеня замирает с кусочком булочки у рта. — …была наедине с дядей Ваней, — Альбина криво усмехается. — Ты же должна понимать…