Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 25)

Она быстро зыркает на меня, ища в моих глазах реакцию — гнев, опровержение. Но я продолжаю молчать. Я просто наблюдаю за ее стремительным падением на дно.

Она снова смотрит на Сеню, и я уже физически ощущаю, как в ней закипает ярость от моего спокойствия. Она не выдерживает этого молчаливого испытания.

Альбина скалится. Да, именно скалится, ее красивое лицо искажается на мгновение гримасой чистого зла.

— Да, твоя мама и дядя Ваня были одни. И, вероятно, у них случилось то, от чего рождаются дети! — Альбина начинает нервно, истерично посмеиваться. — Вот почему твоя мама здесь! Это было опасно! Да, она ни о ком не подумала! Поэтому я боюсь… я боюсь за твоего маленького братика в животике у твоей мамы!

Сеня задумчиво хмурится. Делает глоток компота, потом еще раз откусывает булочку. Ее движения медленные, обдуманные. Она протягивает мне стакан с остатками компота. Я беру его, делаю глоток. Кисло-сладкая влага освежает пересохшее горло.

Альбина явно ждет от Сени истерики, обвинений в мой адрес.

Но Сеня всего лишь кусает губу, почесывает щеку и озадаченно заявляет:

— Но дядя Ваня никогда не нравился маме. Никогда, — повторяет она, как будто проверяя саму себя на прочность этой мысли. — Это не мамин типаж…

Она отводит взгляд от побледневшей Альбины, смотрит на мой живот. Я чувствую, как в дочери растет напряжение.

Затем ее взгляд бегают по моему лицу, по одеялу, по капельнице. И вдруг в них вспыхивает не просто страх, а настоящий темный ужас. Она медленно, очень медленно вновь переводит взгляд на мое лицо. Ее губы дрожат.

— Мама… — шепчет она. — Мама, дядя Ваня тебя… изнасиловал?

Тишина в палате становится абсолютной, густой, давящей. Даже капельница, кажется, перестала щелкать. Я вижу, как у Альбины расширяются зрачки от шока. А я просто лежу, глядя в испуганные глаза своей дочери.

— Что за глупости?! — истерично взвизгивает Альбина.

37

Вхожу широким шагом в палату, и тут же замираю на пороге.

Воздух густой, пропитанный запахом антисептика, тушеной капусты и чего-то сладковатого, больничного. Под ногами скрипит линолеум, за спиной — гулкий коридор с голосами и скрипом колес.

Но все это — фон. Главное — здесь, в этой тесной комнате с тремя койками.

Сеня. Моя дочь. Сидит на краю кровати матери, бледная, как больничная простыня. Глаза огромные, в них — совсем недетский страх. Она смотрит на Минерву, будто видит ее впервые и не узнает.

А Минерва… Мина. Откинулась на подушки, лицо спокойное, почти умиротворенное. В руках — стакан с темным компотом. Она неспешно подносит его к губам, делает маленький глоток.

Ее пальцы уверенно держат стакан, ни одна мышца не дрожит. Она невозмутима. После вчерашней крови, криков, после моего дикого обвинения — она невозмутима.

Теперь я смотрю на Альбину. Она стоит посреди палаты, вся сжавшись. Глаза заплаканы, опухли, нос красный. Она всхлипывает, тихо, жалобно, прикрывая лицо пальцами с идеальным маникюром. Но сквозь пальцы я вижу — она следит. Следит за мной.

Я стою, и кажется, стоит мне сделать шаг, открыть рот — и меня разорвет на куски.

Внутри все кипит. Черное, густое, ядовитое. Ревность? Ярость? Бессилие? Не знаю. Не могу назвать. Знаю только, что сейчас я опасен. Для всех. И больше всего — для Мины и нашего будущего ребенкаю

— Демид, милый, — всхлипывает Альбина.

Она торопливо вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. Идет ко мне, шатаясь, будто ее ветром качает. Упирается лбом в мою ключицу, вжимается в меня. Дрожит мелкой дрожью.

— Я опять повздорила с Минервой… — шепчет она в кожу моей рубашки. Ее дыхание горячее, влажное.

Я должен обнять ее. Прижать. Успокоить. Но руки висят плетями, тяжелыми и чужими. Они не слушаются. Они помнят другое прикосновение. Тот момент в машине, когда я обнял Мину, чтобы остановить ее истерику.

Помнят запах ее волос, не цветочный, как у Альбины, а простой, чистый, свой, родной.

Сеня не смотрит на нас. Она смотрит на мать. Та протягивает руку, касается ладонью ее щеки. Кожа дочери холодная, я вижу мурашки на ее руке.

— Не забивай себе голову лишним, — тихо говорит Мина.

Сеня ничего не отвечает. Она медленно переводит на меня взгляд. И в ее глазах я вижу опять страх, который заставляет мое сердце сжаться в ледяной ком.

Но дочь молчит. Потом резко отводит глаза, смотрит себе под ноги, на серый, потрепанный линолеум. И нервно передергивает плечами, будто только что к ней прикоснулось что-то склизкое, противное.

А Мина… Мина допивает компот. Ставит стаканч на тумбочку с глухим стуком. Кладет руки на живот. Смотрит на меня. Взгляд прямой, спокойный, без вызова, но и без покорности. Просто констатация факта.

— Я с Альбиной не ссорилась, — пожимает она плечами. Голос ровный, без единой нотки истерики. — Мне тут поступило очень интересное предложение от Альбины, на которое она получила четкий отказ.

Я молчу. Потому что во рту пересыхает, а в висках стучит адреналин. Если я сейчас скажу хоть слово — сорвусь. На крик. На ругань. На что-то необратимое.

Мина мило улыбается. Улыбка кривая, чуть усталая.

— Демид, я надеюсь, ты донесешь до своей любимой женщины одну важную вещь. Пусть мой ребенок был незапланированным, но я от него не откажусь. И тем более не отдам его ей на воспитание. Я как и ты, не стану отказываться от малыша.

Воздух вышибает из моих легких. Я смотрю на Альбину, прильнувшую ко мне. Она снова всхлипывает, горько, громко.

— Все не так, Демид… Она все переврала… — шепчет она, уткнувшись лицом в мою грудь. — Я все это сказала на эмоциях! Я просто боюсь за твоего ребенка, вот и все!

Ее слезы, ее дрожь… Они всегда раньше трогали меня. Вызывали желание защитить, прикрыть собой. Сейчас они кажутся… липкими. Фальшивыми. Как в плохом спектакле. Меня беспокоит не она. Меня беспокоит молчащая Сеня.

— Сеня, — выдавливаю я, голос хриплый, чужой. — Нам надо заехать за Игнатом. Потом поедем домой.

Я делаю паузу, массирую переносицу. Пальцы дрожат. В голове — одна мысль: Иван. Где Иван? Почему он не берет трубку? Что он сделал? Что ОНА ему позволила?

Я пытался до него дозвониться после разговора С Альбиной, но он не ответил.

— А затем я вас оставлю с Альбиной и… — обрываю себя.

Не знаю, что будет «и».

Я, конечно, поеду искать Ваню, а потом… вот потом я уже не знаю, что будет.

Сеня встает с койки. Медленно, как лунатик, проходит мимо нас. Ее плечо задевает меня Она резко, исподлобья, зыркает на меня. В ее взгляде — немой вопрос и тот же страх.

А потом она бледнеет еще сильнее, будто вот-вот потеряет сознание, и выскальзывает за дверь, не оглядываясь.

Мне нужно спросить у Мины. Спросить, что она сказала дочери. Что напугало ее так. Но я знаю — новый диалог с бывшей женой вынесет меня окончательно. Сейчас во мне что-то рвется, ломается, и я не способен здраво мыслить. Мне нужно бежать. Отсюда. От всех.

— Поехали домой, — бросаю я Альбине и разворачиваюсь к выходу.

Иду по коридору, не видя ничего перед собой. Глухие шаги отдаются в висках. За спиной — легкие, торопливые шажки Альбины. Она догоняет меня, хватает за рукав, заставляет остановиться.

— Демид! — ее пальцы впиваются в ткань. — Минера просто наговорила Сене всяких глупостей!

Я оборачиваюсь. В конце коридора, у выходной двери, замирает Сеня. Она оборачивается, смотрит на Альбину. Потом — на меня. Лицо искажается гримасой боли и гнева.

— Я должна найти дядю Ваню! — рявкает она так, что эхо разносится по всему этажу.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, она резко толкает тяжелую дверь и выскакивает в двери, которые ведут в гардероб больницы.

Я стою, а по спине у меня бегут ледяные мурашки. Альбина что-то шепчет мне в грудь, оправдывается, плачет. Но я не слышу. Я слышу только этот крик дочери. И вижу ее глаза. Полные страх и решимости. И злости.

38

Я выскакиваю на крыльцо больницы, и холодный ветер бьет мне в лицо, обжигая горячую кожу.

Впереди — Сеня. Она уже внизу, ее ярко-желтая куртка — единственное пятно цвета в этом сером, промозглом мире ранней зимы.

Я не смотрю под ноги, спускаюсь по скользким ступеням в два шага и чуть не сношу с ног пожилую женщину в черной шубе.

Она едва удерживает равновесие.

— Куда смотришь, дурень?! Куда прешь?! — рявкает она, хриплым голосом, полным обиды и злости.

Она уже замахивается на меня своей тяжелой сумкой, лицо сморщено от ярости.

Я останавливаюсь как вкопанный. Поворачиваю к ней голову. Не вижу ничего, кроме бледного, искаженного гримасой гнева лица.

Должно быть, взгляд у меня сейчас такой, что женщина резко обрывает свою ругань. Она охает, широко раскрывает глаза и судорожно крестится. Спешно поднимается по ступеням.