Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 27)

— Девочки, ну что вы так нервничаете? — разворачивается к нам брат Алисы. Его круглое, добродушное лицо раскраснелось от жара плиты.

Он поправляет на своем заметном животе замызганную, в жирных каплях футболку с логотипом какой-то рок-группы.

— Мы тут ужинать собираемся, а вы пришли и истерику с собой принесли. Расслабьтесь.

Он достает из духовки противень с румяной, шипящей куриной тушкой. Громкий стук металла о разделочную доску заставляет меня вздрогнуть. Он медленно, полной грудью вдыхает сладковато-пряный аромат, с удовлетворением хмыкает и накидывает на плечо засаленное кухонное полотенце.

Я игнорирую его. Мне плевать на его ужин. Все мое существо сосредоточено на этом немом истукане у окна. Я торопливыми шагами подхожу к Ване, касаюсь его плеча. Ткань его старого свитера колючая и неприятная.

— Ваня.

Он не реагирует. Тогда я с силой, рывком, разворачиваю его к себе. Он поддается вяло, словно манекен, и наконец смотрит на меня. Его глаза мутные, налитые тяжелой тоской и чем-то еще… упрямством. Да, в этой развалюхе появилась капля упрямства.

— Ваня, ты понимаешь, что тебя сейчас ищет Демид? — шиплю я, впиваясь в его безвольное, угрюмое лицо. — Понимаешь, что будет, когда он найдет? Эта дура тебя обвинила в изнасиловании!

Ваня лишь медленно кивает и снова пытается отвернуться к окну. Нет, так дело не пойдет!

Я снова трясу его за плечо, заставляя смотреть на себя.

— Ты должен сказать ему, что у вас с моей сестрой было все по ее желанию! Ты меня слышишь? Ты должен ему сказать, что это она тебя пригласила! А потом… потом пыталась соблазнить! Ведь все было именно так!

Ложь горчит на моем языке, как плохое лекарство. Но это единственное, что может нас спасти. Может спасти меня.

Ваня отрицательно качает головой. Медленно, будто с огромным усилием.

— Нет, — тихо выдыхает он.

Ярость, острая и слепая, поднимается во мне. Я бью его кулаком в плечо. Удар глухой, он словно бьет по мешку с опилками. Он даже не вздрагивает.

— Так должно было быть! — уже почти кричу я, теряя самообладание. — Ты скажешь, что было так! Что у вас давно намечался роман! Что она заигрывала с тобой! Что она звала тебя на встречи! Что она пригласила тебя в гости, а потом соблазнила!

— Вот никогда не пойму все эти женские склоки и интриги, — снова вздыхает брат Алисы.

Он поливает курицу золотистым соусом, и тот с шипением стекает на противень. Пахнет чесноком, паприкой и медом. Он с тихим стуком открывает дверцу духовки, и на меня накатывает волна обжигающего жара. Он засовывает курицу обратно и закрывает дверцу.

Я вся горю. Не от жара духовки, а от бессилия и ярости.

Ваня смотрит на меня. Смотрит пристально, оценивающе. И в его взгляде я вдруг вижу не жалкого неудачника, а… расчетливого мужчину. Это открытие шокирует меня.

— Я сделаю все, как ты просишь, — тихо, но неожиданно уверенно говорит он. — Если ты ко мне вернешься.

— Что? — я издаю короткий, недоуменный звук, нечто среднее между ухом и смешком.

Отвращение заставляет меня отступить на шаг.

Ваня медленно разворачивается ко мне полностью. Его лицо кривится в нехорошей, знающей себе цену ухмылке. Боже, куда делся тот сломленный человек?

— Ладно, хорошо. Ты не будешь мне вновь женой. Допустим, — его голос груб. — Тогда за услугу… ты будешь моей любовницей.

Он хмыкает, и этот звук противно режет слух.

— Скажем, по средам и пятницам.

Я вся вздрагиваю. По коже бегут мурашки, сначала от омерзения. Как он смеет?!

Этот жалкий, нищий духом человек смеет выдвигать мне такие условия? Мне, Альбине? Мне становится липко и противно, будто я только что коснулась чего-то грязного.

Но затем… затем эти чувства сменяются чем-то другим. Странным, тревожным. Заинтересованностью. Любопытством. Ваня впервые за все годы потребовал чего-то. Потребовал меня. В его глазах не мольба, не обреченность, а холодный, рыночный расчет. И это… это по-своему возбуждает. Это дает ему какую-то власть, которой у него никогда не было.

— Я твоему Демиду скажу все, что угодно, — Ваня делает шаг ко мне, приближаясь так близко, что я чувствую запах одеколона и горьковатого пота. Он мрачно вглядывается в мои глаза. — Но за это ты будешь мне должна. Будешь моей. По средам и пятницам. А если нет… — он делает паузу, давая словам просочиться в мое сознание, — то проваливай и я твоему Демиду расскажу про этот разговор

— Ты не можешь, — выдыхаю я, и с ужасом слышу в собственном шепоте нотки взбудораженности, взволнованности.

Я прикрываю губы пальцами, чувствуя, как бешено бьется сердце: — Ты не посмеешь, — это уже не уверенность, а последняя, жалкая попытка сопротивления.

Он усмехается. Он знает, что посмеет. И я стою в шоке и в недоумении, смотря на Ваню, у которого вдруг оказалась власть надо мной. Власть, которую я сама же ему и вручила, придя сюда с этой унизительной просьбой.

— Ваня, ты не можешь так со мной поступить, — тихо попискиваю я, и в голосе слышен предательский страх и… азарт? Я сглатываю. — Уж ради любви ты бы мог помочь мне.

— Тебе, похоже, нужна была не любовь все эти годы, — фыркает он, и его ухмылка становится еще шире. — Я все тебе сказал. Либо мы играем в тандеме. Либо я больше не хочу тебя здесь видеть. И сама разгребай свои проблемы с Демидом и сестрой, которую ты так отчаянно хочешь утопить в дерьме.

Он поворачивается и снова уставляетcя в окно, в темноту, словно вынося мне приговор.

— Ой, Ваня, наконец, показал зубки, — смеется Алиса.

40

Дверь передо мной — стальная, гладкая. Я бью в нее кулаком. Внутри все тихо. Слишком тихо.

— Иван! — мой голос — низкий, хриплый рык. — Открывай! Я знаю, что ты тут!

Я приехал к его сыну. Я рассудил, что отец в первую очередь будет жить у сына в период кризиса.

Ответа нет. Только эхо моего собственного крика, отскакивающее от бетонных стен.

Я снова бью. Сильнее. Дверь даже вздрагивает.

В висках стучит кровь, такая густая и горячая, что кажется, вот-вот лопнут сосуды. Я отступаю на шаг, провожу ладонью по лицу. Кожа влажная, горит. В горле пересохло.

Не выдерживаю. Снова набрасываюсь на дверь, бью кулаком, уже не следя за силой.

— Выходи! Слышишь?!

И тут до меня доносится слабый, нарастающий гул. Лифт. Кто-то едет. Сюда.

Всё внутри сжимается. Я замираю как перед атакой, прислушиваюсь. Гудение становится громче, металлический скрежет и лязг кабины отдаются в лифтовой шахте прямо за стеной. Это он. Должно быть, он.

Но нет. Лифт едет выше.

Я снова поворачиваюсь к двери и начинаю барабанить по ней с новой силой, отчаянно, яростно, словно загнанный зверь, который видит единственный выход и бьется о преграду.

— Да иду я, иду! — недовольный, сонный голос доносится из-за двери.

Голос его сына. Гены.

Слышу, как с лязгом проворачивается ключ в замочной скважине. Щелчок. Дверь медленно, нехотя, начинает открываться внутрь.

Мое терпение лопается. Внутреннее напряжение, что копилось все эти часы — с момента когда я вышел из палаты Минервы — вырывается наружу. Я не думаю. Действую на чистом инстинкте. Я хватаюсь за край дверного полотна и резко, со всей силы, дергаю его на себя.

Дверь с грохотом распахивается.

Передо мной стоит Гена. Он невысокий, парень плотного телосложения, с мягким, округлым животом, заметным даже под мешковатыми пижамными штанами.

Видно, что спортом он не занимается никогда — плечи сутулые, тело рыхлое, дряблое. Типичный образ жизни затворника: компьютер, диван, еда. На его голове — мятое полотенце, с мокрых темных волос на лицо стекают капли воды. Он трет голову этим же полотенцем, а потом накидывает его на плечо, хмурясь на меня. Его лицо бледное, невыспавшееся.

— Где твой отец? — гаркаю я, переступаю порог и нагло вваливаюсь в квартиру, даже не снимая ботинок.

В прихожей темно, горит только одна тусклая лампочка у потолка.

Гена опасливо отступает на шаг, задевая плечом вешалку, забитую куртками. Он вытирает ладонью каплю с подбородка, смотрит на меня с настороженностью.

— Я не знаю, дядя Демид. Без понятия, где его носит. Он после развода с мамой вообще пропал со всех радаров.

Лжет. Чувствую, что лжет. Я делаю новый резкий шаг вперед, загоняя его в узкий угол прихожей, между стеной и шкафом. Он прижимается спиной к обоям, глаза округляются.

— Единственный сын, — шиплю я, наклоняясь к его лицу, так что чувствую запах его влажных волос — шампунь с ароматом ментола, — и не знает, где отец?

— Слушайте, дядя Демид… — Гена нервно сглатывает, его кадык прыгает. — Я не лезу во все ваши разборки! Они меня в принципе не касаются! Захотели вы быть с моей мамой — да ради Бога! Это не моя зона ответственности! Это вы, взрослые люди, сами разбирайте свои проблемы!