Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 22)

Моя рука все еще прижата к щеке Демида. Кожа под пальцами шершавая от щетины, холодная.

Я медленно провожу взглядом по его лицу. Он бледный, неестественно бледный. Скулы заострились, резче вырисовалась линия упрямого, напряженного подбородка.

Но главное — глаза. Карие, всегда такие твердые и уверенные, теперь стали черными-черными. В их глубине горит нехороший, темный огонек. Знакомый и до жути пугающий.

И я понимаю.

Это не просто гнев. Не просто беспокойство за ребенка. Это ревность. Дикая, слепая, бурлящая ревность к той, от которой он сам ушел. К моей сестре.

Внутри все обрывается, и на меня обрушивается волна паники. Липкой, холодной, всесокрушающей.

Он ревнует. К Мине. Этого не может быть. Этого не должно быть. Я все так тщательно выстраивала, я все проконтролировала…

Но вида я не показываю. Ни единой морщинкой, ни вздохом. Я лишь слабо улыбаюсь, делая свое лицо мягким и сострадательным, и убираю руку от его лица. Пальцы предательски дрожат.

Я прячу руки в глубокие карманы пальто, сжимаю в кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль немного отрезвляет.

Сейчас нельзя ошибиться.

Демид растерян, он сам не понимает, что с ним происходит. Это состояние — пороховая бочка. Можно или поджечь ее, направив взрыв в нужную сторону, или взорваться самому. Я всегда умела первое. Его скуку, его усталость от брака, его мужской кризис — я ведь направила на себя. Сделала так, что его взгляд загорелся интересом ко мне.

Так же и сейчас. Эту темную, иррациональную ревность нужно перевернуть. В гнев. В праведное возмущение. В ненависть к Минерве. К ее безответственности, к ее похотливости и ее распущенности.

Я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию. Поднимаю лицо, заглядываю в эти черные, горящие глаза. Ванильный запах моих духов смешивается с горьковатым запахом его кожи и дорогого сандалового одеколона.

— Милый, — голос мой звучит тихо, ласково, чуть дрожит — идеальная смесь заботы и смятения. — Я не могу тебе со стопроцентной уверенностью сказать, зачем мой бывший муж приходил к Мине…

Я специально делаю многозначительную паузу, отвожу взгляд в сторону, будто не решаясь говорить дальше. Краем глаза вижу, как его челюсть сжимается еще сильнее, кулаки белеют.

— Ну, я могу предположить… — снова пауза. Я кошусь на него, играя настороженность и нерешительность. — Ну, раз она попала с кровотечением в больницу, то… — я резко обрываю себя, отвожу взгляд, делая вид, что мне страшно произнести вслух очевидное. — То ведь все и так понятно.

Он шумно выдыхает, пар из его рта клубится белым облаком в ледяном воздухе. Я не тороплюсь. Пусть это «понятно» повисит между нами, обрастет в его голове самыми чудовищными подробностями. Пусть его воображение дорисует ту картину, которую я не озвучиваю.

— Очень жаль Мину, — шепчу я, прикрываю рот рукой в пушистой перчатке, вздыхаю и закрываю глаза, изображая горькое разочарование. — Как же она могла? Не подумать…

Я обрываю саму себя на полуслове. Пусть додумает сам.

Я снова смотрю на его бледное, окаменевшее лицо. Аккуратно, почти с нежностью, обхватываю его сжатый в белый камень кулак своими теплыми ладонями в мягких перчатках. Прижимаю его руку к своей груди, туда, где сердце бьется часто-часто, как у пойманной птицы.

— Но врачи же сказали, что все хорошо, верно? — шепчу я, заглядывая ему в глаза. — Все обойдется. Главное сейчас… не выпускать Мину из-под контроля. А то на эмоциях она может бед натворить. Еще больших.

Демид молчит. Лишь тяжело, с присвистом дышит через нос. Его грудь вздымаетс. От него исходит напряжение раскаленной струны, вот-вот готовой лопнуть.

Я мягко отпускаю его руку и отступаю на шаг, все еще не спуская с него взгляда. Надо проверить, сработало ли.

— Минерва всегда была эмоциональной и мало думала о последствиях, — говорю я тихо, с легкой, горестной ноткой, пожимая плечами. — Такая вот она. Всегда такой была.

Я туплю взгляд, разглядывая узоры инея на замерзшей луже у фонтана. Играю в печаль. В смущение. В разочарование в собственной сестре.

Кажется, работает. Демид все так же смотрит в пустоту, не видя меня, не видя ничего, кроме картинок, которые нарисовало ему его же разъяренное воображение.

Он сейчас не со мной. Он там, с ней и Иваном.

И он разъярен. Это хорошо. Это очень хорошо. Я мысленно хвалю себя. “Молодец. Никуда он от тебя не денется.”

И только я собираюсь снова окликнуть его, назвать «милым», чтобы окончательно вернуть его к себе, он неожиданно вздрагивает. Медленно, будто через неимоверное усилие, поворачивает ко мне голову. Его мрачный взгляд застревает на моем лице. Он кажется чужим, незнакомым.

— А где сейчас может быть твой бывший муж? — тихо, почти беззвучно, спрашивает он. Голос низкий, без эмоций. — Ты ведь должна быть в курсе.

У меня внутри все обрывается. Вопрос совершенно неожиданный. — Зачем? — вырывается у меня нервный, визгливый смешок, который я тут же пытаюсь заглушить кашлем.

— Побеседую лично с ним, — говорит Демид, и в его тихом, ровном голосе слышится нечто такое, от чего у меня по спине бегут ледяные мурашки.

33

Мои каблуки отбивают резкий, злой стук по кафелю больничного коридора. Такт задает мое собственное разъяренное сердце.

Вокруг снуют санитарки, везущие тележки с гремящими пустыми баками, медсестры с подносами, от которых несет чем-то тушеным, кислым и безнадежным.

Мимо пробегает уборщица, швыряя мокрую тряпку по полу, и запах хлорки бьет в нос, перебивая на секунду тошнотворную вонь еды.

Я иду, сжимая сумку так, что костяшки пальцев белеют.

Я должна себя успокоить. Даже если Иван, этот слабак, решит вдруг пойти на исповедь и выложит все Демиду, тому достанется лишь версия о спившемся друге, который накрутил его до невменяемости.

Я-то здесь при чем? Я все эти месяцы после моего развода с никак не общалась. И уж тем более с братом Алисы.

Да и к этому брату у Демида претензий быть не может — тот просто помог товарищу в трудную минуту. Был рядом, вел душевные разговоры. В этих беседах даже тени моей нет.

Схема была тонкой, хитрой, ювелирной. К ней не подкопаться. Мне нечего бояться. Нечего страшиться гнева Демида за то, что пострадал ребенок.

Мужики, особенно пьяные, несут такой бред, что потом и сами не помнят, к каким выводам пришли. Иван, если и заговорит, будет выглядеть жалким болваном, а не жертвой коварного заговора.

Но страх — липкий, холодный — сидит глубоко внутри, шевелит кишками. Вот она, дверь.

Палата № 307. Я резко останавливаюсь, прижимаю пальцы к вискам. Глубокий вдох. Выдох. Надо успокоиться. Сейчас главное — сыграть свою роль безупречно.

Я натягиваю на лицо улыбку. Чувствую, как мышцы щек и губ напрягаются, становятся чужими, деревянными. Это не то.

Расслабляю лицо, снова пытаюсь улыбнуться. Тренируюсь, будто актриса перед зеркалом. Я должна выглядеть для Минервы милой, белой и пушистой овечкой, сестрой, которая рвет на себе волосы от беспокойства.

Улыбаюсь шире. Уголки губ предательски подрагивают. Дрянной признак.

Я теряю контроль над лицом, а значит, и над эмоциями.

А когда теряешь контроль над эмоциями, начинаешь ошибаться. Сейчас ошибаться нельзя. Нужно быть… Спокойной. Уверенной. Милой.

У меня сейчас больше шансов переиграть мою сестру.

Она слаба, она напугана, а я — нет. Я сильна.

Я протягиваю руку к холодной металлической ручке, и в этот момент сзади раздается строгий, безжалостно-четкий голос:

— Вы тоже к Беловой?

Я оборачиваюсь. Передо мной женщина в белом халате, на груди — бейджик: «Людмила Ивановна Коршунова. Врач-терапевт».

Лицо у нее уставшее, испещренное морщинами, а глаза — острые, всевидящие.

Я мгновенно меняю маску напряжения на маску сладкой, беззаботной радости. Мой голос становится высоким, немного птичьим:

— Да, я к сестре! Примчалась, как только услышала про эту ужасную трагедию! — я прикладываю ладонь к груди, изображая волнение.

Людмила Ивановна щурится, ее взгляд скользит по моему нарядному пальто, по моим каблукам, которые так громко стучат в этом святилище скорби.

— Трагедии не случилось, — сухо парирует она. — Вашу сестру и вашего племянника спасли. Состояние стабильное.

— Ой, какая хорошая новость! — восторженно шепчу я и чувствую, как та самая дрожь в уголках губ пытается перерасти в гримасу отвращения.

Спасены. Оба. Черт.

— Я могу ее увидеть? — прошу я, делая глаза еще больше и беззащитнее.

Людмила Ивановна проходит мимо меня к двери, ее движение бесшумно, в отличие от моего топота.

— Для начала я уточню этот вопрос у самой Минервы Алексеевны. Возможно, она не готова к новым посетителям.

— Ой, спросите, пожалуйста! — я складываю руки в молитвенном жесте. — Я так хочу ее увидеть! Хочу сама убедиться, что с моей сестрой все в порядке. — Я тяжело вздыхаю, опускаю глаза. — Мы, конечно, сейчас в натянутых отношениях… но она же моя сестра. Я за нее волнуюсь. — Голос у меня предательски срывается, я всхлипываю. — Я хочу попросить у нее прощения.