Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 21)

И я понимаю. Понимаю всё. Моя ложь, моя попытка защитить всех, обернулась против меня.

Он не думает об изнасиловании. Он думает о другом. Он решил, что я… что мы с Ваней…

Он думает, что под словом поболтать я спрятала интрижку, сексуальную связь с Ваней.

Боже мой, какой же он дурак!

И какая я дура, что решила прикрыть Ваню своими честью и достоинством.

Возмущение, острое и жгучее, поднимается во мне волной. Я всхрапываю, резко открываю рот, чтобы крикнуть, чтобы назвать его идиотом, ослом, слепым, ревнивым дураком! Но слова застревают в горле комом бессильной ярости. Я не могу вымолвить ни звука, лишь смотрю на него распахнутыми, полными слёз глазами.

Я вижу, как кадык под тонкой, загорелой кожей его шеи нервно и зло дёргается. Вижу, как сжимаются его челюсти.

И тогда он наклоняется ко мне. Наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание — горячее и влажное.

— Ты трахалась с Ваней? — выдыхает он мне в самое лицо. Его шёпот — как удар обухом по голове. Звенящий, оглушающий. — Ты поэтому здесь оказалась? Так порезвилась, что чуть не убила моего ребёнка?

31

— Вот как ты решила мне отомстить? — на грани хриплого рыка спрашиваю

Я вглядываюсь в ее широкие, обескураженные глаза, вижу в них отблеск света из окна и собственное искаженное яростью отражение.

Я наклонен так низко, что чувствую сладковатый запах цветочного мыла на ее коже и едва уловимую, знакомую до боли ноту ее парфюма, который она, видимо, нанесла утром, до того как… до того как все это случилось.

И, кажется, я чую вонь Вани.

— Демид, ты обалдел? — ее шепот обжигает мои губы теплым, слабым выдохом.

Ее дыхание — влажное, прерывистое. От него по коже пробегают мурашки, смешиваясь с бешенством, которое пышет жаром изнутри.

— Уходи, Демид, мне нельзя нервничать.

Ее слова должны охладить, вернуть меня в реальность. Но они лишь подливают масла в огонь. Нельзя нервничать.

Она боится за ребенка. За нашего ребенка. Того, кого она подвергла опасности, когда раздвинула ноги перед Иваном…

Мысль пробивает мозг, как раскаленная игла: еще секунда — и я либо задушу ее, либо сорвусь и поцелую. Прямо сейчас. Здесь, на этой больничной койке, с капельницей в ее вене и нашим ребенком под сердцем.

Мысль о поцелуе шокирует, обжигает ледяным ужасом. Что со мной? Это же Мина. Бывшая. Та, от которой я бежал, потому что не мог больше дышать одним воздухом. Та, которая мне надоела и с которой я не мог дышать.

Я резко отстраняюсь. Так резко, что воздух со свистом рассекается между нами.

Я испуган собой. Собственной неуправляемой яростью. Собственным… желанием. Глупым и возмутительным. Какого черта?!

Не спуская с Мины бешеного взгляда, я отступаю к двери. Спиной натыкаюсь на косяк, больно ударяюсь плечом. Отдергиваю полу пиджака, будто она замарана.

Еще один взгляд на нее — она лежит, прижав ладони к животу, глаза полны сердитых слез и недоумения.

Я выхожу. Опять хлопаю дверью. Останавливаюсь посреди длинного, ярко освещенного коридора. Дышу. Воздух пахнет хлоркой, вареной капустой и компотом.

Мимо проплывает медсестра с каталкой. Железные колесики мерзко скрипят по белому, до блеска натертому кафелю.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Он впивается в виски, сверлит мозг.

Слева техничка в синем халате с длинной шваброй намывает пол. Она что-то бубнит под нос, какую-то незамысловатую, дурацкую песенку. Швабра шлепает по мокрому полу, оставляя влажные разводы.

Мой взгляд бежит по стенам, цепляется за плакат. На нем — схематичное изображение репродуктивных органов женщины. Рядом — текст ровным шрифтом: «Здоровье женщины — здоровье нации! При любых подозрительных симптомах обращайтесь к врачу!».

Симптомах. Подозрительных. Я пытаюсь вчитаться, уцепиться за рациональность, за эти дурацкие слова. Но скрип колес, бубнеж технички, запах дезинфекции — все это взвинчивает меня на новый виток агрессии. Кулаки сжимаются сами собой.

Я себя не понимаю. Я растерян. Это не я. Я всегда контролировал себя. Всегда. Даже когда уходил к Альбине, это было холодное, взвешенное решение. Не импульс. Я был уверен. Уверен, что не люблю ее. Уверен, что не хочу Мину. Уверен, что ее отношения с другими мужчинами… что они будут меня волновать ровно так же, как вопрос “пакет нужен?” от кассира в супермаркете.

А теперь эта дикая, первобытная ревность. Черная, липкая, как смола. Она заливает все внутри, не оставляя места логике.

Я прижимаю пальцы к вискам. В них стучит кровь, пульсирует ярость. Крепко зажмуриваюсь. Но перед глазами — все та же картинка: она и Ваня.

Как она могла? Она же беременная! Что за изврат?!

Головой я понимаю, что мой вопрос об интрижке с Ваней — глупы и наивны. У меня нет права на аткие вопросы.

Я ушел. Я отказался от нее.

Ее тело, ее жизнь, ее выбор — не мое дело. Но я не могу это прогнать. Дыхательная гимнастика не помогает. Сжатые кулаки горят.

Мне нужно двигаться. Бежать. Избавиться от этого адреналина, что жжет меня изнутри.

Я иду, не видя ничего вокруг. Прохожу несколько дверей, толкаю тяжелую металлическую дверь и оказываюсь во внутреннем дворике больницы.

Холод бьет в лицо, обжигая горячую кожу. Воздух колкий, свежий, пахнет снегом и промерзлой землей. Я делаю глубокий вдох, и ледяная пыль проникает в легкие, но не охлаждает пылающую внутри печь.

Дворик маленький, замкнутый стенами больничных корпусов. Несколько голых скамеек, припорошенных снегом. Деревья — чахлые, голые, их ветви, покрытые густым инеем, хрупко дрожат на ветру.

По центру — небольшой каменный фонтанчик. Он выключен. На дне его чаши застыла грязная, серая лужа, схваченная тонки льдом.

Я начинаю ходить. Взад-вперед. Быстро. Резко. Под ногами хрустит тонкий снег и ломается хрупкая корка льда. Хруст отдается в тишине двора, сливается со стуком моего сердца.

Мне жарко. Возможно, от всего моего тела сейчас клубится пар.

Меня начинает отпускать. Медленно. С каждым резким выдохом, клубящимся на морозе белым паром, ярость отступает, уступая место леденящей, стыдной растерянности.

Что со мной? Что это было? Ревность? К Мине? Но это же абсурд. Это же… невозможно. Я ее не люблю. Я устал от нее. Я нашел другую. Тишину. Покой. Альбину. Я с тобй, с кем хотел быть.

Я почти успокоился. Почти. Мысли начинают выстраиваться в стройный, логичный ряд: нужно извиниться, нужно поговорить с Ваней спокойно, нужно обеспечить Мине безопасность. Нужно…

— Демид?

Голос. Тихий, мелодичный и ласковый.

Я резко оборачиваюсь, замирая на месте.

На крыльце, у двери из которой я вышел, стоит Альбина. Закутана в зимнее пальто с белым меховым воротником. Лицо бледное, глаза огромные, полные тревоги и вопроса.

— Милый, — ее голосок дрожит от холода. Она делает шаг к ступени, ее сапожки скрипят по снегу. — Как ты? Как Мина? В какой она палате?

Она торопливо спускается, и я чувствую запах ее духов — ваниль, ирис, жасмин. Тот самый запах, что должен меня успокаивать. Тот самый, что ассоциируется с новым домом, с покоем, с любовью.

Но сейчас он кажется мне приторным. Чужым.

Я смотрю на ее идеальное лицо, на аккуратный макияж, на выражение заботы и участия.

И чувствую лишь новую, еще более страшную волну смятения.

Потому что единственное, о чем я могу думать, — это о бледное, возмущенное лицо Мины.

И о своем диком, необъяснимом желании задушить ее или поцеловать.

— Демид, — теплые пальчики касаются моего лица.

— Твой бывший муж был у Мины, — тихо говорю я, — как думаешь, зачем он приходил?

32

— Зачем Иван приходил к Минерве?

Холодный ветер бьет мне в лицо, забирается под полы пальто, но я его почти не чувствую. Вся я замерла внутри от тихого вопроса.