Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 20)

— Это ещё почему? — спрашиваю я так же тихо, но в моём голосе — одно чистое, неподдельное недоумение.

— Тебе нужны более комфортные условия. Одиночная палата. Где будет тихо и спокойно.

— А че это? — возмущённо фыркает Абрамова, как злая лошадь.

Она отходит от окна и встает у изножья моей кровати:

— А чем это мы не угодили?

Демид продолжает игнорировать её, будто её просто не существует. Его взгляд не отрывается от меня.

— Потом я договорюсь, чтобы тебя перевезли в нормальную клинику. В ту, где ты наблюдаешься. Думаю, за сутки подготовят перевод. А пока — одиночная палата.

— Ля, какие мы на понтах, — тянет Абрамова, с вызовом глядя на него. — Куда ж нам, простым смертным, до вас…

— Я останусь тут, — тихо, но чётко говорю я, не отводя взгляда от его злого, бледного лица. — Меня тут всё устраивает. Я не хочу даже в одиночную палату.

— Минерва, — медленно, растягивая слова, проговаривает Демид.

И я снова вижу в его глазах тот самый необъяснимый, нелогичный гнев, который я никак не могу расшифровать. Он злится? На меня? За что? За то, что я чуть не потеряла нашего незапланированного, нежеланного им ребёнка? Или за то, что я посмела ослушаться?

Он злится, что у него нет больше власти надо мной? Что его слова, его приказы, его пожелания — для меня теперь пустой звук?

Какая власть, если я больше не его жена? Какая власть, когда он любит мою сестру?

Это бесит его. Это видно по каждому напряжённому мускулу его тела. Я имею полное право послать в пешее эротическое, а ему будет нечего сказать в ответ.

— Мне не нравится эта больница, — говорит он, чётко проговаривая каждый слог. Его голос низкий. — Мне не нравится эта палата.

Абрамова подбоченивается, выпирая свой огромный живот вперед:

— Ну, тебе не нравится, — с вызовом говорит она, — ты тут и не лежишь.

Я замечаю, как Сеня, всё ещё всхлипывая, закусывает губу, чтобы сдержать улыбку, и отворачивается от отца.

Меня тоже пронзает острый, почти истерический смешок. Эта суровая, прямая женщина в розовой сорочке — моя настоящая защитница.

— А мне тут всё нравится, — говорю я, и на моих губах появляется слабая, но уверенная улыбка. Я смотрю прямо на Демида. — И я останусь тут. Я даже уже подруг нашла.

Соловьёва удивлённо косится на меня, потом робко улыбается. Абрамова широко, победоносно кивает.

— Да! — заявляет она громко. — Мы тут все уже подружились! И никуда мы твою жену не отпустим. Так и знай.

Демид замирает. Он сжимает переносицу пальцами, делает медленный, глубокий вдох и такой же выдох. Я вижу, как он из последних сил пытается справиться с приступом бешенства.

Он убирает руку от лица, и его взгляд снова мрачно буравит меня. Он старается говорить тихо и спокойно, но сквозь эту натянутую мягкость, прорывается сталь.

— Ладно. Допустим, ты здесь остаёшься. — Он делает паузу, и воздух искрит от напряжения, — Но ты мне ответишь на вопрос. Зачем приходил Иван? Что произошло?

30

— Зачем приходил Иван? Что произошло?

Вопрос Демида об Иване повисает в воздухе.

Сердце у меня замирает, а потом срывается в бешеную, сумасшедшую скачку. К горлу подкатывает горячий, соленый ком.

Вопрос Демида прозвучал слишком тихо, слишком буднично, и от этого стал только страшнее.

В ушах внезапно нарастает звон, заглушая привычный больничный шум — скрип колёс каталки в коридоре, приглушённые голоса из телевизора, мерный щелчок капельницы.

Ладони мгновенно вспотели, стало скользко и липко.

Я замираю на несколько секунд, сжимаю руку Сени так крепко, что она охает, и чувствую, как её пальцы отвечают мне дрожащим, испуганным сжатием.

Я сглатываю. Раз. Два. Воздух не лезет в легкие.

— Он зашёл… просто поболтать, — наконец выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, сипло, абсолютно неживым, чужим.

Я сама слышу эту фальшь.

Нет, нет, нет. Нельзя говорить ему правду. Не надо.

Зачем? Чтобы он помчался искалечить Ваню?

Ваня испугался и все осознал. Он же вызвал скорую. В нём ещё есть что-то человеческое. Я не стану натравливать на него Демида, разъярённого зверя.

Я просто хочу, чтобы Демил проглотил мою ложь и оставил меня в покое.

— Поболтать, — медленно, растягивая слово, повторяет Демид.

Его взгляд темнее до двух буравящих, раскаленных угольков. Он прищуривается, и я чувствую, как под этим взглядом медленно, предательски бледнею.

Кожа на лице и спине покрывается мурашками.

Он видит. Он всегда видел, когда я вру. Он читает меня как открытую книгу. Он поймёт. Поймёт, что было что-то ещё. Что-то страшное.

Сеня, почувствовав ледяное напряжение, исходящее от отца, осторожно высвобождает свою руку из моей. Она оглядывается на него, хмурится, закусывает губу.

— Я… я пойду найду туалет, — шепчет она, её голос дрожит. Она пытается улыбнуться мне, но получается жалкая, кривая гримаса. — И водички попью. И… поговорю с врачом.

— Деловая, — фыркает Людмила Ивановна, скрестив руки на груди. — О чём это мы с тобой буд говорить?

— Вы должны меня успокоить! — Сеня тяжело, многозначительно вздыхает, кидая на врача умоляющий взгляд, а на Абрамову — быстрый и заговорчещеский, полный намёка, что нас Демидом надо оставить наедине.

Абрамова, конечно же, всё понимает. Она резко подходит к койке Соловьёвой, хватает её за руку.

— Пойдём, покажем этой настырной наглой девочке, где тут туалет, — тянет она ошарашенную блондинку. — Проведём небольшую экскурсию по отделению.

— Но я… я не хочу… — пискнула Соловьёва, беспомощно упираясь.

— Хочешь-хочешь! — Абрамова уже практически волочёт её к двери. — Тебе витаминчиков нужно, а они в процедурной.

И через несколько секунд они вываливаются в коридор. Людмила Ивановна качает головой, но все же мягко приобнимает Сеню за плечи.

— Какая хитрая у тебя дочь, — бросает она мне с порога и уводит Сеню, приглушённо бормоча: — Ну, пойдём, я тебя тоже успокою. Расскажу, что с мамой всё будет хорошо.

Дверь с тихим щелчком закрывается.

И мы остаёмся одни.

Воздух в палате мгновенно становится слишком густым. Дышать невозможно.

Демид не двигается. Он стоит у моей койки, огромный, как гора, и его молчание — страшнее любого крика, гуще и опаснее.

Он смотрит на меня, не мигая. В его взгляде горит, тлеет что-то тёмное, горячее, первобытное. Что-то, чего я не видела в нём очень-очень давно, с тех самых пор, когда мы были молоды, бедны и безрассудно ревнивы.

Я растерянно приподнимаю брови, пытаясь понять эту метаморфозу. И вдруг — осеняет.

Это не просто гнев. Воздух в палате вибрирует, звенит от его ревности. Демид пышет ею, как раскалённая печь жаром, от него исходит почти физическое излучение, от которого сохнет во рту.

Это та самая ревность, дикая, первобытная, из нашей молодости.

Та самая, что заставляла его сжимать кулаки, когда я по дурости решила пококетничать с долговязым продавцом сухофруктов на рынке.

О нет. Нет. Он не может думать…

— И о чём же вы так… болтали, что ты оказалсь здесь? — его голос низкий, хриплый, каждый звук даётся ему с усилием, будто он сдирает слизистую с горла до крови.