Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 13)
Альбина молчит. Ее взгляд блуждает по комнате, по нежным фиалкам на подоконнике, будто ища ответа в их бархатных листьях. Она обдумывает. Взвешивает. Я вижу, как работают ее мозги, просчитывая выгоду.
И я достаю свой последний козырь. Тот, что жгла мне карман все это время.
— Я дам Демиду развод.
Она замирает. Ее глаза расширяются, в них вспыхивает неподдельный, жадный интерес. Я смотрю на нее, не моргая.
— Дам спокойный развод и вы сможете устроить свою новую сладкую жизнь. Без меня. Без Сени. Без Игната… — я делаю паузу, давая словам достичь цели. — И без нового ребенка.
Я накрываю рукой живот, который скоро станет круглым. Встаю. Мышцы ног дрожат от напряжения, но я выпрямляюсь во весь рост. Улыбаюсь шире, оскаливаюсь почти по-волчьи.
— Подумай об этом. Вместе мы бы могли устроить все так, что ты была бы счастлива в новом браке. А я… бы с детьми вам не мешала.
Не жду ответа. Не могу ждать. Разворачиваюсь и неторопливой, уверенной походкой. Стараюсь, чтобы каждое движение дышало самоуверенностью и решением. На спине я чувствую ее взгляд — изучающий, колющий, переполненный ненавистью и любопытством.
Выскальзываю в полумрак коридора. Прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрыв глаза. Делаю глубокий, прерывистый вдох. Выдох. Сердце колотится, как сумасшедшее. Приглаживаю дрожащими пальцами непослушные пряди волос.
Плыву мимо стеллажей с цветами. Яркие пятна орхидей, роз, гербер расплываются в глазах в одно кислотное пятно.
Выхожу на крыльцо. Воздух чистый, промытый дождем. Он пахнет мокрым асфальтом, влажной землей и сладковатой прелой листвой. Дождь закончился, и сквозь рваные облака пробиваются лучи низкого осеннего солнца. Они золотят края туч и отражаются в лужах на плитке, превращая их в слепящие, расплавленные зеркала.
Стою несколько минут, вдыхая этот свежий, холодный воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Смотрю на черную машину Демида. Он сидит внутри, я вижу лишь его темный силуэт за рулем.
И вот он — движение. Дверца со стороны водителя резко распахивается. Демид выходит. Захлопывает ее с таким громким, оглушительным хлопком, что вздрагивают голуби у парковки взлетают.
Демид обходит машину, его лицо мрачное. В руке он сжимает свой смартфон.
Останавливается в нескольких шагах от меня, посреди мелкой лужи, в которой пляшут солнечные зайчики.
Его тень длинная и угрожающая. Он не говорит ни слова. Просто протягивает руку со смартфоном. Большой палец тыкается в экран.
И из динамика, тихо, но с леденящей душу четкостью, доносится мой же собственный голос, ядовитый и шипящий:
«…направь свой талант промывки мозгов на то, чтобы мои дети поняли, что они хотят быть с мамой и что отец им не нужен…»
21
Я горько хмыкаю, и звук выходит сухим и презрительным. В горле першит от сдержанных слез.
— Я должна была догадаться, — выдавливаю я, и мой голос звучит чужим, сорванным шепотом. — Что моя сестра запишет наш приватный разговор и, конечно же, сольёт его тебе. Это же так на неё похоже. Ударить в спину и притвориться невинной овечкой.
Демид тяжело вздыхает. Он прячет телефон в карман своих дорогих, идеально отглаженных брюк. Ткань натягивается на бедре, подчеркивая его крепкое мускулистое бедро. Он делает два шага ко мне, сокращая дистанцию до нуля. Я чувствую исходящее от него тепло и запах — дорогой сандаловый одеколон, смешанный с горьковатым дымом. Мой желудок сжимается.
— Поговорила с Альбиной, — тихо заявляет он, и его голос низкий, без раскачки и повышений. — Теперь поговоришь со мной. Раз уж ты тут.
Его пальцы — теплые, твердые, уверенные — обхватывают мою руку выше локтя.
Прикосновение не грубое, но не допускающее возражений. Мягко, но неумолимо он разворачивает меня и ведет к машине, слегка подталкивая вперёд. Мои ноги плетутся автоматически, ватные, непослушные.
Я оглядываюсь через плечо.
За огромным, чистым стеклом витрины, в раме из стеблей и листьев, стоит тень Альбины. Она держит в руках веточку красной орхидеи.
Этот образ — она в его футболке, с яркими цветами в руках — врезается в память и мозг чёткой и болезненной картинкой.
Я не смотрю под ноги. Туфля на каблуке срывается с бордюра и с глухим шлепком погружается в ледяную воду глубокой лужи. Ледяная влага мгновенно заливается внутрь, обжигая кожу холодом.
Я ойкаю и торопливо, нелепо перескакиваю на сухой асфальт, чувствуя, как мокрый носок противно прилипает к стельке.
И с грустью вспоминаю, как раньше Демид, смеясь, подхватывал меня на руки перед такими лужами и переносил на другую сторону, прижимая к своей груди. Сильный и мой.
Теперь чужой.
Сейчас он даже не заметил. Он просто ведет меня дальше, к своей черной, отполированной до зеркального блеска машине.
Он распахивает передо мной тяжелую заднюю дверцу и вновь коротко, требовательно подталкивает меня в сторону салона.
Я спотыкаюсь, сердито вскидываю на него взгляд. Глаза застилают предательские слезы.
— Ты ещё и силком меня возьмёшь и затолкаешь в эту машину? — голос мой дрожит от унижения и злости.
Демид неожиданно резко подаётся ко мне, наклоняется. Его лицо так близко, что я вижу мельчайшие морщинки у глаз, тень щетины на щеках, холодную решимость в карих глазах, которые теперь смотрят на меня без капли тепла.
— Если понадобится, — он зло, сквозь сжатые зубы, шипит так, что мне становится по-настоящему страшно, — то свяжу и затолкаю. Мина, я сейчас очень зол.
От этой внезапной, чужой агрессии, которой раньше в нём не было никогда, во рту пересыхает.
Я спешно, почти падая, юркаю в прохладный, пахнущий кожей и его одеколоном салон. Плюхаюсь на упругое сиденье.
Демид обходит машину сзади. Его тень скользит по крыше.
Другая дверца распахивается, он грузно опускается рядом со мной. Громкий, оглушительный хлопок — он с силой захлопывает дверь, от которого вздрагиваю я и, кажется, вся машина.
Давящая тишина. Он откидывается на спинку сиденья, закидывает голову назад и закрывает глаза.
Широкой ладонью, сильными пальцами он медленно, с нажимом массирует переносицу. Я слышу его тяжелое, ровное дыхание. Вижу, как напряжены мышцы его шеи под воротником рубашки.
Наконец он медленно выдыхает, открывает глаза и поворачивает ко мне голову. Взгляд его пристальный, усталый, полный недоумения.
— Я тебя, Минерва, не понимаю, — говорит он тихо. — Ты требуешь, чтобы все от тебя отстали. Чтобы тебя никто не тревожил. Чтобы тебе никто не надоедал с разговорами, со встречами…
Он отрывает руку от лица и поворачивается ко мне всем корпусом. Его колено почти касается моего.
— Но сама ты, — он делает паузу, и в его голосе прорывается хриплая, сдержанная ярость, — сама ты прямо лезешь и лезешь. Лезешь то к детям, лезешь к Альбине теперь. Ты ведь так хотела спокойствия и одиночества.
Он разводит руками, жест резкий, раздраженный.
— Мы тебе обеспечили это спокойствие! Тебя никто не трогает, никто не тревожит, никто не нервирует, никто не просит поговорить! Мы сделали все, как ты просила! Но ты опять недовольна? Тебе этого мало?
Он подаётся в мою сторону, его лицо снова так близко. Его дыхание, пахнущее кофе и горечью, обжигает мою кожу.
— Минерва, — он делает короткую, напряженную паузу, и его голос срывается на тихий, яростный шепот. — Тебе не с Альбиной сейчас надо разговаривать о том, чтобы она поспособствовала тому, чтобы я потерял моих детей…
Он трясется от ярости. Я вижу, как дрожит его сжатая в кулак рука, лежащая на колене.
— …а со мной. Со мной, — он почти кричит эти слова, но тут же с силой заставляет себя понизить голос. — И будь добра объяснить чётко, чего ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочешь.
Мне одновременно жарко и холодно. По спине бегут мурашки, а ладони леденеют. Нарастает знакомая, подлая тошнота, в висках стучит, в конечностях — слабость. Я чувствую, как к горлу вновь подкатывает ком слёз, а глаза начинают болеть и щипать.
Я отчаянно моргаю, пытаясь сдержать их.
Демид замечает блеск слез на моих ресницах. Его взгляд на мгновение смягчается, в нем мелькает что-то знакомое — усталость, может быть, даже капля жалости.
Он отворачивается от меня, снова накрывает лоб рукой и делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Будто пытается сдержать бурю внутри себя.
А после вновь разворачивается ко мне. Его голос теперь тише, глуше, но от этого не менее напряженный.
— Минерва, — он переходит на шепот, и этот шепот звучит страшнее любого крика. — Я тебя очень прошу. Давай мы с тобой все же сейчас придём хоть к какому-то разговору. Я тебя, правда, не понимаю.
И я понимаю, что сейчас буду кричать и плакать.
22
Я больше не могу держать это в себе. Мой материнский страх остаться без детей и быть ими отвергнутой вырывается наружу тихим, надтреснутым признанием.
— Я боюсь их потерять, — выдыхаю я шепот, — Боюсь, что Сеня и Игнат… что они откажутся от меня. И вы с Альбиной будете этому рады.
Горячий ком подкатывает к горлу, сдавливая его, и я не могу сдержать громкий, надрывный всхлип. От него вздрагивают мои плечи, и я судорожно прикрываю губы дрожащей ладонью.