Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 15)

— Мне кажется, ты сейчас зря паникуешь и много надумываешь, — тяжело вздыхает Алиса и отбрасывает журнал. Он с мягким шуршанием падает на диван. — Преувеличиваешь.

— Нет! — я почти кричу и снова засовываю палец в рот, снова грызу ноготь, чувствуя солоноватый вкус крови на языке. Боль снова пронзает кожу. — Ай! Черт!

Я смотрю на окровавленный палец с бессильной яростью. Потом перевожу взгляд на Алису, и во мне созревает план. Низкий, подлый, отчаянный.

— Мы должны что-то придумать, — говорю я тише, и мой голос становится почти ласковым. Я делаю еще один шаг к дивану. — Мы должны отвлечь ее от Демида.

— Каким образом? — Алиса приподнимает свою черную, идеально изогнутую бровь. В ее глазах мелькает любопытство. — Я заинтересована.

— Надо найти ей мужика, — выдыхаю я, и на губах у меня появляется зловещая улыбка. — Вот. Надо найти ей мужика, который запудрит ей мозги и отвлечет от Демида.

Алиса пожимает плечами.

— Минерва после прошлого раза не доверяет мне. Наша дружба закончилась, когда она увидела мое сообщение от тебя. Поэтому я не смогу никаким образом подослать к одинокой беременной разведенке какого-нибудь альфонса.

— Да, ей нужен мужик, — повторяю я, и идея мне нравится все больше. — Может, мне даже мама в этом поможет. А то она так переживает о старшенькой… Так переживает… — я говорю это с язвительной усмешкой. — Вот и найдем ей мужика. Заботливого, внимательного… Или наоборот — яркого, опасного. Лишь бы он занял все ее пространство.

Алиса смотрит на меня с странным выражением лица — смесь удивления и брезгливости.

— А ты не боишься, что если Демид увидит рядом с беременной бывшей женой какого-то левого мужика, то он заревнует? Ты этого не боишься?

Ее слова — удар. Резкий и жестокий. Именно этого я и боюсь больше всего. Его мужского инстинкта. Его собственничества. Даже к той, кого он больше не любит.

От этой мысли что-то вздрагивает у меня внутри, и я бессильно сжимаю кулаки. Я резко запрокидываю голову и смотрю в потолок.

— Как же я ее ненавижу! — вскрикиваю я в пустоту, а потом вновь смотрю на Алису. — Может, ей отдать моего бывшего мужа? А что? Мне кажется, Демид не будет к Ивану ревновать.

— А Иван согласится?

— Надо, чтобы кто-то вложил в его голову мысль соблазнить Минерву, — мило улыбаюсь я, — твой брат, например, может…

— Может, — соглашается Алиса, — не зря же они дружат, но, — Алиса щурится, — все эти месяцы у него раны зализывал.

— Алиса, — я подсаживаюсь к ней и беру ее за руки, — ты же знаешь, я в долгу не останусь.

24

— Ваня? — удивленно охаю я.

Я ожидала увидеть за калиткой курьера с пакетом еды, а меня ждал он. Бывший муж моей сестры. Призрак нашего общего прошлого.

Бывший муж моей сестры.

Петли на калитке тихо поскрипывают. Надо бы смазать — мелькает у меня в голове автоматическая, быстрая мысль, о которой я тут же забываю.

Я закутываюсь плотнее в тонкий шерстяной кардиган. Воздух холодный, промозглый, пахнет сырой землей и влажным асфальтом.

Где-то вдали каркает ворона — одинокий, тоскливый звук, сливающийся с серым, низким небом.

С другой стороны улицы доносится сирена скорой помощи.

А на Ваню страшно смотреть.

Раньше это был позитивный, крепенький мужичок с доброй, всегда сытой улыбкой и румяными щеками.

Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Совсем не Ваня. Он осунулся, будто его изнутри выели. Щеки впали, обнажив скулы, а в волосах, всегда таких ухоженных, теперь явно больше седины, чем было всего пару месяцев назад.

Он нервно, судорожно скребёт неопрятными ногтями щеку, покрытую колючей седой щетиной, и пытается слабо, виновато улыбнуться. Получается кривая, болезненная гримаса, от которой сжимается сердце.

— Привет, Мина.

И одет он несуразно. Мятые брюки, рубашка под грубым серым джемпером ему явно не по размеру — висит мешком, а рукава слишком длинные, почти закрывают пальцы.

Сам джемпер, когда-то сидевший идеально, теперь на нем болтается, будто сшитый на великана. Зрелище жалкое, отчаявшееся. Сразу видно — мужик одинокий, на грани. Словно он вот-вот или свалится замертво, или пойдет топиться в ближайшей реке.

И во мне вспыхивает та самая женская жалость, сердобольность, которая так часто толкает нас, женщин в возрасте, подбирать бездомных кошек и… сломленных мужчин.

Мы всегда хотим их починить, отмыть, привести в чувство.

И сейчас во мне просыпается это навязчивое, почти материнское желание — хоть как-то поддержать его, этого опустившегося Ваню. Ведь в его потерянном взгляде я с ужасом вижу и свое отражение. Ту же пустоту. То же отчаяние. Ту же боль от предательства самых близких.

Я делаю шаг назад, отходя от калитки, и делаю слабый, приглашающий жест рукой.

— Проходи, Вань.

Он перешагивает через порог, делает неуверенный шаг ко мне. От него горьковатым одеколоном.

— Я как-то внезапно зашёл… — его голос хриплый, глухой. — Я случайно… тебе не мешаю?

Я качаю головой, заставляю уголки губ подняться в натянутой, неестественной улыбке и стараюсь, чтобы мой голос звучал легче, чем есть на самом деле.

— Ты меня не отвлекаешь, — даже пытаюсь пошутить, но шутка выходит плоской и несмешной. — Я сейчас, наоборот, рада незваным гостям, как одинокая бабулька. В доме слишком тихо. И пусто.

Иван мрачно кивает, понимающе, и медленно, словно каждый шаг дается ему с огромным усилием, плетется по дорожке к дому. Гравий шуршит под его шагами.

Я провожаю его взглядом, и жалость накатывает новой, горькой волной. Раньше на всех наших семейных сборищах он был главным шутником, душой компании. Его смех заглушал все, а сейчас от того человека не осталось и следа.

Альбина уничтожила его.

У крыльца он останавливается и оглядывается на меня, а я замираю в нескольких шагах от него. Хмурится, и его взгляд становится каким-то острым, пронзительным.

— Я слышал… что ты все-таки подписала документы? На развод с Демидом.

Я лишь киваю. Коротко и слабо. Новый порыв ветра заныривает под кардиган, и я вся сжимаюсь от холода, который идет не снаружи, а изнутри.

Иван тяжело вздыхает, и в его голосе звучит хриплое, искреннее осуждение.

— Совести у него нет… Разводиться с беременной женой.

Я пожимаю плечами, смотря куда-то мимо него, на оголенные ветви яблони.

— Он был готов оставаться в браке. Формально. Это я… я решила его отпустить. Отпустить к любимой женщине. Не быть для него врагом. Не держать его из упрямства.

Поднимаюсь по ступенькам, встаю рядом с Ваней. Вглядываюсь в его глаза, в эти глубокие, уставшие впадины. Вижу в них ту же пустоту, что и у меня внутри. Заботливо беру его за руку. Манжета джемпера шершавая под пальцами, а рука под ней — костлявая.

— Нам двоим придется принять реальность, Ваня. Принять то, что моя сестра и твоя бывшая жена… и мой муж… теперь вместе.

Говорю это и мое сердце сдавленно бьется.

В порыве внезапного, острого сочувствия, отчаянной потребности в хоть каком-то родном тепле, я обнимаю его.

Легко, по-родственному, по-дружески, как брата. Просто чтобы показать: он не один. Что я здесь. Что я разделяю его боль, его тоску, его растерянность. Что мы двое в одной лодке, выброшенные за борт теми, кого любили больше всего.

И замираю.

Потому что чувствую влажные, горячие, дрожащие губы на своей шее. Грубые от щетины.

Секунду мне кажется, что это показалось. Может, это ветка какая? Или просто дыхание…

Но нет. Это губы. Это поцелуй. Жаждущий, отчаянный, несуразный.

Господи, нет! Зачем?!

Я резко, почти с отвращением, отстраняюсь, отскакиваю на ступеньку ниже. Прижимаю ладонь к тому месту на шее, где еще горят его слезы и щетина. Кожа горит.

— Ваня, — вырывается у меня хриплый, испуганный шепот. — Ты что творишь?

25