Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 14)

А по щекам уже текут слезы — обжигающие, соленые, быстрые. Они капают на кожу рук, на темную ткань моего плаща, оставляя мокрые пятна.

Демид замирает. Я вижу, как напрягается его профиль, как резко сжимается его челюсть.

Но это не напряжение гнева, не раздражение. Это что-то другое. Он медленно поворачивается ко мне, и в его карих глазах, таких знакомых и таких чужих, я вижу не злость, а тревогу.

Острую, мгновенную встревоженность. Будто он сквозь завесу своей усталости и злости вдруг увидел не назойливую бывшую жену, а… близкого человека. Того, за кого он все еще невольно беспокоится.

И его голос, когда он заговорил, тихий и хриплый, полон горького недоумения:

— Но ты и сама хочешь, чтобы я остался без моих детей. И ради этого ты готова идти на какие-то безумные, нелепые игры и манипуляции.

— Я не знаю, как быть! — вскрикиваю я в отчаянии и отчаянно, слабо толкаю его в грудь. — Я не знаю, как быть сейчас с тобой и с Альбиной!

Слезы текут ручьем, размывая мир в мокрое марево. Мой шепот срывается, превращаясь в крик, отчаянный и горловой: — Ты! Ты мне сделал больно! Ты меня уничтожил! Ты ушел к моей сестре! Я… я после этой новости умерла!

Я вновь толкаю его в грудь, вглядываясь сквозь мутную пелену в его темные, растерянные глаза.

— Поэтому… поэтому я хочу сделать тебе точно так же больно! Но пока у меня выходит, что только мне больно и страшно! Я не хочу тебе счастья с Альбиной! Я не хочу, чтобы ты с Альбиной воспитывал наших детей! Неужели ты этого не понимаешь? Они — мои дети!

Я бью кулаками по его груди, по плечам, по всему, до чего могу дотянуться. Удары глухие, бессильные, отскакивающие от его непробиваемой уверенности. — Мои! Я их рожала!

— Минерва, — тихо, почти сдавленно говорит он, пытаясь успокоить, поймать мои запястья.

Но я вырываюсь, я не могу остановиться. Мой крик гулкими, оглушительными ударами бьется о стекла машины, о кожаную обивку потолка. — Я останусь одна! Вот чего ты хочешь? Чтобы я осталась в итоге одна, без тебя, без детей?!

Его пальцы — теплые, твердые, сильные — наконец перехватывают мои запястья. Он сжимает их — не больно, но так крепко, что любое движение становится невозможным. Рывком он притягивает меня к себе и обнимает.

Обнимает так крепко, что из моей груди вырывается весь воздух, весь крик, все отчаяние. Я замираю, прижатая к его груди. Чую знакомый, сводящий с ума запах — сандала, кожи, его кожи, немного кофе.

Слышу гулкое, частое биение его сердца под ухом.

— Успокойся, Минерва, успокойся, — тихо говорит он прямо над моим ухом.

Он начинает медленно, почти незаметно раскачиваться из стороны в сторону, как когда-то качал заплакавшую Сеню. Его дыхание ровное, глубокое.

— Я не хочу, чтобы ты осталась одна. Но и сам я не хочу остаться без детей. Неужели ты не понимаешь? Я люблю Есению и Игната. Они — мои дети, и я от них не отказывался. А ты… ты упрямо хочешь убрать меня из их жизни. Я тоже боюсь… боюсь, что рядом с тобой… что ты… начнешь их науськивать против меня…

Он замолкает, и тишину нарушает только мое прерывистое, всхлипывающее дыхание и тихий скрип кожи сиденья.

— И если ты не знаешь, как быть, — продолжает он, и его голос звучит устало, но без прежней стальной непримиримости, — то позволь мне определить нашу дальнейшую жизнь после этого развода. Почему бы тебе сейчас не довериться мне?

Я рывком отстраняюсь от его груди, поднимаю на него взгляд. Лицо мое распухшее, мокрое от слез, губы дрожат. — Довериться? — горько выдыхаю я. — После того как ты мне изменял и ушел к моей сестре?

Демид хмурится, его пальцы слегка ослабляютхватку на моих запястьях, но не отпускают совсем. — Я тебе не изменял. Я не тащил в нашу постель грязь и обман. Но с тобой мне стало, правда, находиться тяжело. Настолько тяжело, что я бы мог тебя возненавидеть. Неужели ты этого хотела?

— А сейчас ты меня разве не ненавидишь? — спрашиваю я, и голос мой звучит сипло и беспомощно.

Он качает головой, и в его глазах я наконец вижу не отчуждение, а тяжелое, выстраданное понимание. — Нет. Я до сих пор вижу в тебе мать моих детей. И до сих пор понимаю, что тебе больно. И поэтому я… эти месяцы иду на поводу твоих капризов. Не вмешиваюсь в твою жизнь. Стараюсь сделать все, как ты просила. Но опять все не так, как должно быть.

— Я не знаю, как должно быть, — честно признаюсь я, упираясь сжатыми кулаками в его мускулистую грудь. Голова кружится от слез, от его близости, от этого внезапного перемирия. — Но если знаешь ты… — я горько усмехаюсь, — ну что ж. Я доверюсь тебе.

Я отвожу взгляд в сторону, в окно, где на мокром асфальте играют последние солнечные зайчики. — И начну я… начну с того, что я тебе все же дам развод. Хватит за тебя цепляться. Хватит верить в то, что я так смогу отомстить Альбине.

В машине воцаряется гулкое, оглушительное молчание. Демид замирает, будто не веря своим ушам. Его пальцы окончательно разжимают мои запястья. Я отшатываюсь от него, вытираю слезы на щеках тыльной стороной ладони — грубо, почти с яростью.

А после прижимаю сжатый кулак ко лбу и шепчу: — Если ты не совсем подонок… то ты… все же вернешь мне моих детей.

Я устало поднимаю на него взгляд. В моих глазах — пустота и смиренная, страшная покорность.

Я признаю свое поражение, и Демид это понимает, но… он не рад. Я вижу по его глазам, что в его душе сейчас нет радости.

— И я уже согласна на совместную опеку. Пусть хотя бы половину времени… они находятся со мной.

Демид медленно кивает. Он отводит взгляд, поправляет пальцами воротник своей белой рубашки, смотрит куда-то вперед, на руль, на темнеющий за лобовым стеклом вечер. — Хорошо, — тихо говорит он. — Я переговорю с детьми. Постараюсь повлиять на них. Напомнить им, кто их мама.

Он поворачивает ко мне лицо, и в его взгляде я вижу тень того мужчины, которого когда-то любила. Того, кто мог быть справедливым. Того, кто любил своих детей. — В моих планах нет цели заменить тебя для них Альбиной. Никогда и не было.

23

Я мечусь по гостиной, как тигрица в клетке.

Подошвы моих домашних тапочек тихо шуршат по ковру. Внутри у меня все клокочет от ярости и ревности.

Я не замечаю, как подношу ко рту руку и с остервенением впиваюсь зубами в ноготь указательного пальца.

Резкая, щемящая боль пронзает кожу, и я с отвращением отдергиваю руку. На бледной, идеально ухоженной коже — красная капелька крови. Я смотрю на нее с ненавистью. Проклятие.

я оторвала заусенец. Вредная привычка возвращается.

Демид уехал к Минерве. За бумагами с ее подписью. С ее согласием на развод.

— Ты прямо вся на иголках, — лениво вздыхает Алиса, которая пришла меня поддержать сегодня. — Что произошло?

Я резко разворачиваюсь к Алисе.

Она развалилась на моем кремовом диване, словно домашняя кошка, и лениво листает глянцевый журнал. Ее равнодушие бесит меня еще сильнее.

— Что произошло? — срываюсь я на крик, и мой голос звучит визгливо, немузыкально. — Демид поехал к моей сестре! За документами на развод!

Алиса медленно, с преувеличенным безразличием поднимает на меня взгляд. Ее идеально подведенные черные глаза смотрят пусто.

— Это же хорошо, — она слабо улыбается, отчего ее кукольное лицо кажется еще более невыразительным. — Они наконец разведутся. И ты наконец-таки сможешь затащить Демида под венец. Тебя стоит поздравить.

Она не понимает. Она абсолютно ничего не понимает! Ее глупость и поверхностность вдруг предстают передо мной во всей своей убогой красе.

— Ты не понимаешь! — я топаю ногой. — Они вообще не должны были контактировать! В этом был весь смысл! Демид — со мной. Ее дети — со мной. А она — одна. Никому не нужная, жалкая, сломленная! А теперь… теперь она сама зовет его! Сама вручает ему эти бумаги! И он… он обрадовался! Он сказал, что рад, что она наконец готова жить дальше и что больше не видит в нем не врага!

Я задыхаюсь.

Воздух не попадает в легкие. Комната плывет перед глазами. Она что-то задумала.

Я знаю свою сестру.

Всю жизнь я играла на ее несдержанности, на ее нервозности, на ее вспыльчивости. На ее фоне я всегда была ангелом. Милой, доброй, всепонимающей Альбиной, которая всех примет и обо всех позаботится.

А теперь… теперь Минерва принимает правила, установленные Демидом. Соглашается. Доверяется. Эта покорность, эта внезапная разумность… Это плохо. Это очень плохо.

Его может потянуть обратно. В нем всегда была эта дурацкая тяга к «справедливости» и «правильным поступкам». Он может увидеть в этом шанс… шанс на что-то новое. Не на любовь, нет. На дружбу. На уважение. А для мужчины как Демид уважение иногда важнее страсти.

— Она что-то задумала, — рявкаю я, делая несколько шагов к Алисе. — Я тебе точно говорю, она что-то задумала!

— Ну, и что? — Алиса зевает, прикрывая рох изящной ладонью. — Подпишет бумаги и все. Твоя победа.

— Возможно, она решила соблазнить его назло мне! — выпаливаю я первую пришедшую в голову чудовищную мысль.

Алиса хмурится и качает головой, ее темное каре колышется.

— Вряд ли. В последнюю нашу встречу она была полностью разбита. И у нее даже в мыслях не было вновь сойтись с Демидом. Она отдала его тебе с потрохами.

— О, — горько хмыкаю я. — Ты не знаешь мою сестру. Не просто так она сменила игру. То «не подходите ко мне», то «не трогайте меня, вы мне не нужны»… А теперь сама приглашает Демида забрать документы на развод и готова обратно принять своих громких и капризных детей!