Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 17)

— Нет, не торчат, — смеется Алиса, и слышно, как у нее на заднем фоне звякает ложка о чашку. — Ты же понимаешь, мой брат — мастер на то, чтобы уговаривать и убеждать собеседников даже на самые сомнительные идеяи. Однажды он одного своего знакомого убедил собрать все сбережения, да еще потом и кредит взять для того, чтобы все эти бабки вложить в какую-то дурацкую криптовалюту. Так что с Ваней он справился играючи.

Я фыркаю, проводя пальцами по шелку галстука. Разговоры про криптовалюты мне неинтересны.

— Ладно, — шепчу, уже торопясь закончить. — Мне пора. Демид ждет. Спасибо, Алис. Я в долгу не останусь.

— Ты тоже держи меня в курсе, что у вас там происходит! — успевает крикнуть она, но я уже сбрасываю звонок.

Тишина гардеробной снова накрывает меня. Прячу телефон в карман халата, поправляю пряди волос, выбившиеся из идеальной укладки. Делаю глубокий вдох, выдох.

На лице — маска спокойной, любящей женщины. Ничего лишнего.

Через минуту я уже выхожу из спальни и скольжу по паркету в гостиную. Воздух здесь пахнет свежесваренным кофе и Демидом — его дорогим сандаловым одеколоном, который сводит меня с ума.

Он сидит диване, его мощная фигура кажется такой родной и такой желанной в этом интерьере, который я создавала для нас.

В его руке — чашка с недопитым кофе. Он смотрит в окно, на серое небо, и в его позе читается усталость, напряжение последних недель. Но сейчас он мой. Только мой.

Я подплываю к нему, покачивая бедрами, чувствуя, как шелк халата ласкает кожу. Сажусь рядом, прижимаюсь всем телом к его боку — грудью, животом, бедром. Чувствую тепло его тела через тонкую ткань его рубашки. Заглядываю в его профиль, в знакомые жесткие линии щеки, напряженную челюсть.

— Может быть, ты сегодня дома останешься? — шепчу я, касаясь кончиками пальцев его волос. Они чуть влажные после душа, пахнут моим шампунем. Моим. — Совсем мой.

Демид хмыкает, отставляет чашку на блюдце с тихим, изящным звоном фарфора.

— Я и так сегодня задержался, — говорит он, и его голос низкий, бархатный, отзывается глухим эхом в моей груди. — Мне в любом случае надо показаться в офисе. Хотя бы на пару часов.

Он разворачивается ко мне вполоборота.

— Сегодня дети поедут к Минерве, — говорит он, и его взгляд становится серьезным, отстраненным. — Я с ними договорился. Они поживут у нее эту недельку. Постараются быть терпеливее. Попробуют наладить контакт. Надо их мирить. Я обещал Минерве.

Внутри все сжимается в холодный, ненавидящий комок при упоминании сестры. Но снаружи я лишь мягко улыбаюсь, кладу руку ему на колено.

— Я очень надеюсь, что у них все получится, — говорю я, и голос мой звучит искренне, заботливо. — Мое сердце болит за их отношения. Я так хочу, чтобы Сенечка и Игнатик нашли общий язык с мамой. Чтобы сестра была счастлива. Она заслуживает ласки и покоя.

Поднимаю воротник его рубашки, ловлю его взгляд и кокетливо улыбаюсь, играя глазами. Аккуратно накидываю ему на шею тот самый бордовый галстук.

— Значит, эту неделю ты будешь только моим? — дышу я ему в губы, чувствуя, как теплое возбуждение снова закручивается внизу живота.

Глаза Демида темнеют, в них вспыхивают знакомые искорки желания. Он бархатно смеется, и его смех — это победа.

Моя победа.

— Да, — говорит он, и его пальцы сжимают мою руку на его колене. — Эту неделю я буду только твоим.

Я закрываю глаза, тянусь к нему, чтобы поймать его губы своими, чтобы запечатать эту договоренность поцелуем, вдохнуть его выдох, стать его частью. Его дыхание уже смешивается с моим…

Но тут на стеклянном столике оглушительно взрывается вибрация его телефона. Резкая, назойливая, рвущая весь момент в клочья.

Демид вздрагивает, отстраняется. Его взгляд машинально скользит по экрану. Я вижу, как его лицо меняется, как исчезает томная расслабленность, как взгляд становится сосредоточенным, отцовским.

На экране фотография Сени и надпись “доченька”.

— Надо ответить, — говорит он, уже тянясь к телефону. — Сеня никогда не звонит в это время.

Я чувствую, как по мне проходит волна леденящей ненависти. К Сене. К этому звонку.

Я настырно пытаюсь вернуть внимание Демида, провести пальцами по его щеке, но он уже отворачивается, подносит телефон к уху.

— Да, Сеня? — говорит он, и его голос сразу становится другим — “отцовским”.

Я замираю, стараясь дышать тише, ловя каждое слово, каждый обрывок фразы из динамика. Слышу прерывистое, истеричное дыхание, всхлипы.

— Папа… маму увезли в больницу… — доносится голос Сени, сдавленный, паникующий. — Папа, ты слышишь? Она была в крови…

После этих слов раздается громкий, душераздирающий всхлип. Сердце у меня замирает, но не от сострадания.

Нет. Внутри вспыхивает гадкая, постыдная, но такая сладкая надежда. Она потеряла его? Потеряла ребенка после встречи с Ваней?

Но наружу я выдавливаю совсем другие эмоции. Я прижимаю дрожащие пальцы к губам, глаза у меня круглые от наигранного ужаса.

— Демид, — шепчу я, хватая его за рукав. — Боже мой, что случилось с Миной?

Демид резко встает с дивана, лицо его становится мрачным, бледным. Мускулы на щеках напряжены до предела.

— Куда ее увезли? В какую больницу? Что случилось? — рычит он в трубку, его голос громовой, полный такой ярости и страха, которых я никогда не слышала.

Он машинально стягивает галстук и кидает на диван.

— Еще там был дядя Ваня… — слышу я из телефона. — Я не знаю, что случилось! Ее везут во вторую городскую, меня не пустили с ней! Папа, что делать?!

— Что там делал Иван?! — Демид почти кричит это, и его кулак сжимается так, что костяшки белеют. Он уже не смотрит на меня, он уже там, с ней. Он делает резкие шаги к выходу из гостиной. — Сеня, я сейчас приеду! Сиди там, никуда не уходи! Слышишь меня?

Он бросает на меня беглый, ничего не видящий взгляд.

И он выбегает из гостиной, хлопая дверью. Я остаюсь. В ушах звенит. Запах его одеколона еще витает в воздухе, но его уже нет. Он снова умчался к ней. К Минерве.

И эта надежда, что она потеряла ребенка, вдруг становится горькой, ядовитой. Потому что если с ней что-то случилось… он никогда не простит себя.

И никогда не простит меня, если узнает правду. А если ребенок жив… то эта связь между ними, эта проклятая связь, никогда не разорвется.

Но… пусть этого ребенка не станет. Я горе Демида успокою, и он будет только моим.

Я медленно опускаюсь на диван, на то место, где только что сидел он. Он еще теплый. Я сжимаю в руке его бордовый галстук, прижимаю его к лицу, вдыхая его запах.

— Пусть будет выкидыш, — едва слышно выдыхаю, — пожалуйста.

27

— Абрамова, сколько можно грызть печенье? Ты же в курсе, что это совсем не полезно для беременных?

— Лучше печенье, чем побелка.

Мои глаза закрыты, но сознание медленно и нехотя возвращается из липкой, темной пустоты.

Первое, что я чувствую — это тупая, ноющая тяга внизу живота. Острая, режущая боль ушла, оставив после себя тяжесть и страх.

Глубокий, сдавленный страх, что прячется где-то под рёбрами и не даёт дышать полной грудью.

Я лежу на высокой больничной койке, и ладони сами собой прижаты к животу, к тому месту, где тихо и незаметно бьётся крошечное сердечко.

Я чувствую холодок и лёгкое тянущее ощущение в левой руке. Тоненькая пластиковая трубка капельницы.

От неё по вене растекается прохлада, а в носу стоит едкий, химический запах больничного антисептика, смешанный с сладковатым ароматом ванильного печенья.

Дышу медленно, стараясь уловить ритм, чтобы ноющая боль не усиливалась.

— Всё будет хорошо, — слышу я усталый, но спокойный голос где-то рядом с койкой. — Кровотечение, конечно, было сильное, страшное. Крови было много. Но. Всё будет хорошо. Такое бывает, что хлещет как из ведра, но все не так страшно…

Я медленно, с усилием, приоткрываю веки. Передо мной стоит врач — женщина лет пятидесяти, полненькая, с седыми кудрявыми короткими волосами и пухлыми щеками

На её белом халате ярким пятном выделяется значок с именем «Коршунова Людмила Ивановна». Она смотрит на меня с доброй, профессиональной усталостью.

— Полежите на сохранении. Обязательно доносите ребёночка, не пугайтесь сейчас. Главное — прийти в себя, успокоиться и получать лечение. Это самое главное.

Я лишь молча киваю. Горло сжато, словно тисками, и любое слово может сорваться в надрывный, ненужный здесь вопль.

Я снова чувствую ту теплую, липкую влагу на внутренней стороне бедра, тот ужас, что сковал меня на лестнице. И снова вижу перекошенное от животного страха лицо Вани.

Медленно перевожу взгляд по палате, пытаясь отвлечься.