Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 12)

Альбина замирает. Ее глаза — огромные, сначала шокированные, потом в них вспыхивает чистейшая, нефильтрованная ярость. Я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются крылья носа. Она смотрит на Демида, который замер на второй ступеньке, потом на меня. Она хочет выругаться. Я знаю. Она хочет кричать, орать матом, царапаться.

Но она видит его взгляд. И игра должна продолжаться.

На ее лице появляется жалкое, натянутое подобие улыбки. Она снова хватает меня под руку, ее пальцы впиваются в мое плечо с такой силой, что я чуть не вскрикиваю от боли.

— Да, конечно, я все понимаю, — она шипит сквозь оскал, который должен сойти за утешение. — Пойдем, пойдем. Ничего страшного. Сейчас я все салфетками уберу.

Я делаю слабое, немощное движение, притворно всматриваюсь в ее глаза, полные бешенства.

— Я не хотела… Я не специально, Альбина. Токсикоз.

Она кивает, слишком быстро, слишком нервно.

Ее глаза говорят совсем о другом. Она знает, что я специально.

Она торопливо заводит меня в цветочный салон, и тут же на нас обрушивается волна теплого, густого воздуха, пахнущего тысячей цветов, землей, удобрениями и сладкой химией освежителя.

— Девочки! — ее голос резкий, властный, он вибрирует в воздухе истеричной ноткой. Она срывает с себя испачканное пальто и швыряет его в руки подскочившей продавщицы — юной, испуганной девушки в зеленом фартуке. — Возьмите мое пальто и немедленно отнесите в химчистку! И салфеток! Быстрее!

Она толкает меня — мягко, но настойчиво — вглубь зала, подальше от глаз Демида и входящих покупателей.

— Подожди меня здесь, пожалуйста, — говорит она, и ее улыбка похожа на оскал. — Я сейчас схожу в уборную, приведу себя в порядок.

Она оборачивается к Демиду, который теперь стоит в дверях, загораживая собой весь свет с улицы. Его лицо непроницаемо.

— Ты поможешь мне? — ее голосок снова становится тонким и беспомощным.

Он молча кивает, его взгляд скользит по мне с ледяным безразличием, а после он вновь смотрит на Альбину, и его лицо немного, но смягчается.

— В машине есть моя футболка. Сейчас принесу.

19

Жду.

Сижу в её кресле, мягком и уютном из плюшевой обивки, и стараюсь дышать ровно.

Кабинет Альбины — небольшой, светлый, даже в этот пасмурный день. Окно выходит на южную сторону, в тихие жилые дворы, засыпанные жёлтыми кленовыми листьями.

Стены покрашены в приятный, умиротворяющий цвет «пыльная роза». Повсюду керамические горшки с фиалками и традесканцией на подоконнике, мягкий плед, брошенный на второе кресло.

Всё очень женственное, милое, продуманное до мелочей. Уютное гнёздышко.

Альбина всегда умела создавать вокруг себя вот такой уют, который располагал к тому, чтобы расслабиться, довериться, потерять бдительность.

И сейчас до меня доходит с ледяной ясностью: это относится не только к интерьеру её кабинета, её квартиры или магазина.

Это была её жизненная стратегия. И отношения с людьми она строила по такому же принципу. Они всегда были милые, тёплые, обволакивающие коммуникации, и человек рядом с Альбиной расслабляется, теряет подозрительность, тонет в всепоглощающем доверии и слепой привязанности.

Тихий щелчок ручки, скрип дерева. Дверь открывается.

Входит Альбина. И моё сердце останавливается, а потом сжимается в комок такой лютой, адской ревности, что в глазах темнеет.

На ней — серая футболка Демида. Максимально простая, без каких-либо принтов, из мягкого, немногого поношенного хлопка. На её хрупкой фигуре она сидит мешковато, спускаясь с одного плеча, обнажая ключицу. Смотрится это… трогательно. Очаровательно. По-домашнему.

А я-то знаю, какие эти футболки на ощупь. Знаю их запах. Раньше я сама носила их дома по вечерам.

Они всегда были мягкими и всегда-всегда пахли его терпким, древесным парфюмом с лёгкими нотами кардамона.

Я помню те моменты: подхватываю двумя пальцами воротник, подношу к носу, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Этот запах был синонимом дома, безопасности, любви.

А теперь в его футболке — она. Моя сестра. Это больно, и она это знает.

Альбина слабо улыбается, делая шаг вперёд. — Еле уговорила Демида нас оставить. Сидит в машине, как на иголках, букой насупился. Она проходит ко второму креслу, что стоит у стены, и опускается в него рядом со мной. Придвигается близко-близко. Её колени почти касаются моих. Она заглядывает мне в лицо, и её улыбка становится дрожащей. — Я так рада, что ты решила прийти и поговорить. Правда-правда. Она хмурится, и её голос срывается на шёпот, на грани дрожи. — Ведь я по тебе очень сильно скучала, сестрёнка.

Что-то жалкое и разбитое во мне на мгновение верит этому тону, этим влажным, искренним глазам. Но я вспоминаю, что она увела у меня любимого мужа.

Я закрываю глаза, чувствуя, как пальцы сами сжимают подлокотники кресла до хруста в суставах. Дышу. Выдыхаю. — Аля, я тебя очень прошу… будь хотя бы сейчас со мной честной. Открываю глаза и смотрю на неё прямо. В лицо. Без дрожи, без слёз. Пусто. — Демида сейчас рядом нет. Тебе не надо перед ним играть милую и хорошую женщину. Можешь говорить как есть.

Альбина округляет глаза. Её брови ползут вверх, изображая наивное недоумение. Она качает головой, и с её губ срывается тихий, укоряющий шёпот: — Как ты можешь так говорить? Я ведь правду говорю. Я по тебе соскучилась. Я тебя люблю. Она накрывает свою ладонь моей. Её пальцы — холодные, тонкие, с идеальным французским маникюром. А мои — ледяные, одеревеневшие.

Я не отвожу взгляда. Не моргаю. — Мне не нужна милая, лживая Альбина. Мне сейчас нужна женщина, которая всё же заинтересована в том, чтобы Демид остался рядом с ней. И чтобы Демид полностью принадлежал ей.

Вижу, как по её лицу пробегает тень. Как вздрагивает нижняя губа. Как взгляд, ещё секунду назад полный «искренней» тоски, становится твёрже, холоднее, прищуренным. Она медленно, очень медленно убирает свою руку с моей. Распрямляет плечи. Её поза меняется — из жертвенной и скорбной она становится собранной, почти царственной. Она клонит голову набок, и в уголке её губ играет едва заметная усмешка. — Хорошо, — тихо говорит она. Её голос теперь без дрожи. Чёткий, ровный, стальной. — Хочешь честности? Пожалуйста. Я очень заинтересована в том, чтобы твой муж стал моим. Полностью. Без остатка.

Слабая, кривая улыбка сама появляется на моих губах. Горькая. — Вот это уже другое дело.

20

Я подаюсь в сторону Альбины, чувствуя, как плюшевая обивка кресла цепляется за шелк моей блузки.

Прищуриваюсь, втягиваю воздух — он густой, цветочный, с горьковатой ноткой удобрений и ее духов.

— Ты сейчас устраиваешь тихую войну против меня, — тихо выдавливаю я, и мой голос звучит чужим, хриплым шепотом. — Забираешь себе моих детей, но ты же должна понимать… они могут тебе очень попортить жизнь в ближайшем будущем… Могут попортить вашу «любовь» с моим мужем, и ты через несколько месяцев взвоешь и пожалеешь, что вообще полезла к Демиду. Я своих деток знаю, но Демид… всегда встает на их сторону. Такая у него жизненная позиция.

Я усмехаюсь, и звук выходит сухим и коротким.

— Такой он. Он всегда был хорошим отцом, который должен всегда выбирать детей.

Деловито откидываюсь назад, не моргнув, впиваюсь в нее взглядом. Она вздыхает, и я слышу в этом вздохе — согласие.

Признание. Игнат с Сеней явно уже начали показывать ей свой характер и трепать ей нервы.

Все-таки они — подростки, и в период семейных катаклизмов их истерики и капризы обостряются.

И я, как женщина, понимаю: никому не нужны чужие дети. Именно на этом я и решила сыграть.

Альбина немного прищуривается, ее пальцы с идеальным маникюром барабанят по ручке кресла.

— Мина, я не совсем понимаю, к чему ты ведешь. Что ты предлагаешь?

Я закидываю ногу на ногу. Медленно расплываюсь в улыбке.

— Мы сейчас, Альбина, должны все же играть с тобой в одной команде.

За язвительностью я прячу свою ревность и тоску по мужу, пытаюсь быть рациональной, искать хоть какой-то выход из этой ямы, в которую меня швырнул Демид.

Делаю глубокий вдох. Выдох. Воздух обжигает легкие.

— Я хочу вернуть моих детей. А они мешают тебе жить. Я хочу избавиться от мужа, но не от детей. Мы должны… — сглатываю ком, не давая слезам подступить к горлу. — Мы должны сейчас с тобой разыграть партию идеально. А иначе… А иначе не видать тебе счастливой, уютной и милой семейной жизни с моим мужем. Наши ангелочки вашу любовь подпортят.

Альбина в ответ лишь прищуривается еще сильнее, ее взгляд становится острым, оценивающим. Она ждет продолжения.

— Если ты умудрилась увести из семьи моего принципиального, честного и семейного мужа, который всегда был против разводов… то ты будешь в силах медленно, но верно вернуть моих детей мне под крылышко. Сейчас, я знаю, ты работаешь против меня. Ты им вкладываешь в голову, какая я истеричка, какая я мать-ехидна и как им хорошо рядом с тобой, — делаю паузу, — направь свой талант промывки мозгов на то, чтобы мои дети поняли, что они хотят быть с мамой и что отец им не нужен. А не с вами. Ты должна справиться.

— Да ты что, — хмыкает она, но в ее самодовольстве уже проскальзывает трещина.

— Да, — отрезаю я. — Ты еще та манипуляторша. Я признаю, что сейчас только от тебя зависит, вернутся ли ко мне мои дети или нет. Ты можешь продолжать засирать мозги Демиду, убеждать его в том, какая ты милая, добрая и хорошая женщина., но мои дети должны быть со мной.