Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 11)

— Может быть, ты права, — тихо выдавливаю я, чувствуя, как комок горькой слабости подкатывает к горлу.

В этот момент за окном, на парковке, резко и оглушительно взрывается сирена автомобильной сигнализации, которая заставляет меня вздрогнуть и чуть не расплескать лимонад.

Алиса резко вскакивает с места, с грохотом задевая ногой ножку стула.

— Ой! Это моя ласточка кричит! — восклицает она, хватая со стола связку ключей с брелоком-цветком. Она судорожно сжимает их в руке, встает на цыпочки и вытягивает шею, пытаясь разглядеть что-то на парковке. — Черт, неужели кто-то врезался в меня?! Или детишки разбили лобовуху?

Ее лицо искажается маской искренней паники. Она бросает на меня беглый, ничего не значащий взгляд.

— Сейчас, секундочку, разберусь!

И она бежит прочь от столика, ее каблуки быстро цокают по каменному полу. Я растерянно смотрю ей вслед, чувствуя себя брошенной и еще более одинокой посреди этого уютного, шумного кафе с запахом свежей выпечки и кофе.

Мой взгляд непроизвольно падает на стол. Рядом с чашкой капучино вибрирует и подпрыгивает телефон Алисы. Экран загорается, освещая крошки на столешнице.

Я не хочу смотреть. Я не собираюсь смотреть. Это неправильно.

Но взгляд сам цепляется за яркую подсветку. За имя над всплывающим сообщением.

И кровь во мне стынет.

На экране, кричаще-белым по синему фону, высвечивается имя: «Альбиночка».

А под ним — первая строка сообщения, которую я успеваю прочитать, прежде чем экран гаснет:

«Ты меня хотя бы держи в курсе, как там твой разговор с моей сестрой-дурочкой проходит?»

17

Я должна поговорить с Альбиной.

Мысль стучит в висках навязчивым, неумолимым ритмом, сливаясь со стуком дождевых капель по стеклу такси.

Я смотрю в замытое водой окно. Мир за ним расплывается в серо-желтых пятнах фонарей и мокрого асфальта.

Таксист на водительском сиденьи мрачно постукивает толстым пальцем по баранке руля. Машина резко сворачивает в парковочный карман, к обочине.

— Приехали, — сиплый голос водителя разрывает тягучую тишину салона. — Там дальше дорога на ремонте.

Он оглядывается на меня, и я торопливо лезу в сумку. Пальцы скользят по гладкой кожице кошелька, не слушаются. Ловлю несколько смятых мелких купюр, сую их в его протянутую, потрескавшуюся ладонь.

— Спасибо, — выдавливаю я и выхожу на улицу.

Резкий, холодный ветер бьет в лицо, забирается под полы плаща. Мне нужно пройти еще квартал. До того самого цветочного магазина, которым заведует моя сестра. Моя бывшая сестра. Альбина.

Я должна это сделать. Потому что так мне подсказывает чутье. Мой острый, женский инстинкт кричит внутри тревожной сиреной.

Альбина ведет свою тонкую, ядовитую игру. Она уже забрала моего мужа, подкупила моих детей, переманила на свою сторону моих родителей и даже мою подругу.

Если я не вмешаюсь сейчас, не попытаюсь вразумить ее, остановить это безумие — я проиграю окончательно. Останусь в полном, оглушающем одиночестве. Без мужа, без детей, без прошлого и будущего. Одна с лишним для всех ребенком под сердцем.

А потом обязательно случится что-то еще. Что добьет меня окончательно.

Ноги несут меня сами. Я нервно поправляю ветром сбитые волосы, заворачиваю за угол и замираю. Несколько капель мелкого дождя падает мне на ресницы.

Сердце на мгновение замирает вместе со мной.

Я застыла у шикарного витринного магазина с нижним бельем. Шелк, кружева, атлас. «La Perla».

А через десять метров под маленьким козырьком, спасающим от дождя, — они.

Две настороженные тени, слившиеся в одну. Альбина и Демид.

Они уже заметили меня. Их разговор обрывается на полуслове. Шесть глаз встретились, и в нем тут же запахло грозой, озоном и чем-то горьки. Остывающим гудроном.

Первым движется Демид. Он выходит вперед, как щит, заслоняя собой Альбину. Инстинктивно. Будто боится, что я сейчас кинусь на нее с кулаками, с криками на его любимку.

Я медленно, очень медленно делаю шаг. Потом другой.

Он в темных, идеально сидящих на его крепких бедрах брюках. В белой рубашке, дорогой, из тончайшего хлопка. Воротник расстегнут на две пуговицы, обнажая основание шеи, знакомый изгиб ключицы.

Рукава закатаны до локтей, открывая сильные, с проступающими венами предплечья. Он выглядит небрежно, но от этой небрежности веет такой уверенной, лощеной мужской силой, и мне физически больно. Таким я его любила. Таким он уходил от меня.

Больно. Дико, до тошноты больно. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до крови. Медный, терпкий вкус наполняет рот и немного отрезвляет. Я не покажу вида. Ни за что.

— Мина, — его голос низкий, без эмоций. Холодный, как этот холодный мелкий дождь. — Зачем ты тут?

Расстояние между нами сокращается до нескольких шагов. Я останавливаюсь.

— Мы же вроде договорились, — он продолжает, и в его глазах — лишь усталое раздражение. — Я не лезу в твою жизнь. Не беспокою. Не нервирую. А ты? Ты сама решила провоцировать всех на конфликты? В чем логика, Мина? Объясни мне. Я правда не понимаю.

К нему спешно подбегает Альбина, хватает его за рукав. Ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в белую ткань.

— Деми, не надо, — шепчет она, и ее голос — шелковый, предательски-заботливый. — Не ругай ее. Если она пришла… Может, она готова поговорить? По-хорошему?

Я перевожу взгляд на нее. На мою сестру. На ее аккуратную стрижку, уложенную волну за волной. На ее дорогое пальто цвета капучино. На ее глаза, огромные, наивные и кукольные.

Она вся — воплощение женского спокойствия спокойствия и той самой нежности, которая успокаивает даже разъяренных тигров.

— Я пришла поговорить с сестрой, — чеканю я каждый слог, и по щеке скатывается холодная капля дождя.

18

Альбина торопливо подходит ко мне, берет под руку — ее пальцы тонкие, холодные, с идеальным французским маникюром, сжимают мой локоть через ткань плаща с такой силой, что кажется, прощупывают кость.

— Давай не будем стоять под дождем, — ласково, почти по-матерински шепчет она, и от ее голоса меня передергивает. — Все-таки сейчас холодно, не хватало того, что ты еще и простыла. А ты даже зонтик с собой не взяла.

Она даже предпринимает попытку засмеяться, но замолкает под моим тяжелым взглядом.

За ее спиной Демид раздраженно вздыхает, его тень на мокром асфальте кажется огромной и угрожающей.

— Толк от этого разговора будет? — его голос низкий, ровный, без единой нотки тепла.

Альбина оглядывается на него через плечо, и на ее лице расцветает слабая, подобострастная улыбка.

— Не рычи, — ее голосок становится еще нежнее, вкрадчивее. — Это же моя сестра. И все еще твоя жена, — хмыкает

Она тянет меня за собой к двери цветочного бутика.

К горлу подкатывает новый, предательский комок тошноты. Так хочется резко дернуться, оттолкнуть ее, вырвать свою руку из ее цепких, стальных пальцев. Но я сжимаю зубы до хруста. Агрессия сейчас будет выглядеть глупо. Ведь это я сама пришла сюда. Я сама этого хотела.

Демид, помрачнев, как грозовая туча, тяжелой поступью следует за нами в нескольких шагах. Я чувствую его взгляд у себя в спине — колющий, неодобрительный.

Альбина подводит меня к невысокому крыльцу, выложенному грубой фактурной плиткой.

Тошнота, которая все это время клокотала где-то глубоко внутри, подкатывает уже к самому корню языка. Горькая, едкая волна. Я больше не могу. Сдерживаться нет никаких сил.

Я резко разворачиваюсь к Альбине, мое тело выгибается судорожным спазмом. И меня выворачивает. Прямо на нее. На ее ослепительно-белую блузку из тончайшего шелка, на дорогое кашемировое пальто цвета капучино.

Теплая, полупереваренная масса с отвратительным кислым запахом разбрызгивается по безупречной ткани.

— Ай! — Альбина вскрикивает, отскакивая, но уже поздно.

Она смотрит на свое испорченное пальто с ужасом и омерзением.

Я прижимаю ко рту тыльную сторону ладони, чувствуя, как слюна тянется неприятными нитями. Голос у меня сиплый, сдавленный:

— Извини… У меня всегда такой страшный токсикоз при беременности. Я уже забыла, как оно бывает.