Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 10)

— Она же все-таки мать, Демид. И мне сегодня было ее так жаль. Она стояла одна посреди парковки, такая… потерянная. А Игнат и Сеня даже не поздоровались с ней. — Прикладываю руку к груди, где притворно сжалось мое «доброе» сердце. — У меня аж сердце сжалось.

Демид пожимает плечами. Отводит взгляд. Но я вижу, как его взгляд темнеет, становится жестче, суше. В зрачках вспыхивают знакомые искорки гнева. На нее.

Она продолжает его раздражать. Ее здесь нет, но она все равно его бесит.

— Она сама требовала, чтобы мы оставили ее в покое. Мы это сделали. Подчинились ее капризам. И опять мы все мерзавцы… Она утомила в своей нелогичности.

Внутри все ликует. Да, мой хороший. Злись на нее. Вспоминай ее истерики, ее крики. Забудь, какой матерью она была раньше. Ты должен видеть только то, что сейчас.

— Я понимаю, — печально вздыхаю я, делая свое лицо мягким и сострадательным. — Просто… у нее сдали нервишки, понимаешь? Эта новость… она выбила почву из-под ее ног.

Демид хмурится, его пальцы сжимают ручку кружки крепче.

— К чему ты клонишь, Альбина?

Слабо и извиняюще улыбаюсь. Тянусь через стол, кладу свою руку поверх его сильной, теплой ладони. Заглядываю в его глаза, которые смотрят на меня теперь с легким раздражением и вопросом.

— Я хочу… я хочу поговорить с Сеней и Игнатом. Ты не будешь против? — произношу я тихо, почти шепотом, голосом полным заботы и беспокойства.

Он качает головой, отпивает еще глоток чая.

— Я не против. Я сам сейчас не в состоянии с ними говорить на эту тему. И быть терпеливым по отношению к Минерве — тем более.

Вот именно. Пусть отдыхает. Пусть копит силы для нашей новой жизни. А я… я все улажу.

Киваю, сжимаю его пальцы.

— Это очень тревожный звоночек, Демид, что дети вот так… решили уйти от мамы. Без оглядки.

И пусть он это запомнит. Пусть он видит, что его дети бегут от нее. Ко мне. Что я — островок стабильности и здравомыслия в этом море ее истерик. Пусть он презирает ее не только как жену, но и как мать. Ведь он всегда ее уважал за это. Всегда ставил в пример.

А теперь?

Теперь есть только жалкая, нервная истеричка, которая орет на собственных детей и называет их предателями. а.

Демид вздыхает, отодвигает пустую кружку.

— Иди поговори с ними. Может, как тетя… убедишь, что Мине они сейчас тоже нужны.

— Постараюсь, — шепчу я, и моя улыбка наконец расцветает во всю ширь, когда я отворачиваюсь, чтобы унести его чашку.

О, я обязательно поговорю. И они точно будут знать, кто здесь их настоящая опора.

15

Я расставляю перед мамой и папой пустые чашки — те самые, с синими васильками, из сервиза, подаренного на прошлый юбилей.

Фарфор тихо и мелодично постукивает о дерево.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Они пришли не просто так. Я это знаю. Чувствую кожей.

— Мина… — тихо, осторожно окликает мама.

Ее голос — тихий и виноватый. Я вздрагиваю, и рука сама предательски дёргается. Горячая струя кипятка из носика чайника переливается через край моей чашки, обжигая пальцы, и растекается по столу тёмной горячей лужицей.

— Ой!

Я торопливо, почти швыряю чайник на подставку. Хватаю бумажные салфетки из стакана на столе, комкаю их, давя на влажную древесину. Промокаю, втираю, чувствуя, как жар от разлитого чая проступает сквозь тонкую бумагу. Запах крепкой заварки, горький и терпкий, бьет в нос, смешиваясь с духами мамы — такими знакомыми, такими любимыми, а теперь удушающими и слишком сладкими

Поднимаю взгляд. Папа и мама сидят напротив, бледные. Папа сжимает свою чашку так, что костяшки пальцев белеют. Мама прижимает к губам дрожащие пальцы с идеальным розовым маникюром.

Тишина. Слышно, как за окном проезжает машина и где-то кричат дети.

Я не выдерживаю. Сдаюсь первой.

— Зачем вы пришли? — мой голос звучит тихо, хрипло, но прямо.

Они переглядываются. Быстро-быстро, как пойманные школьники. В их глазах — мука, вина, страх, но и какая-то непоколебимая, страшная решимость.

Мама слабо, натянуто улыбается. Ее улыбка — жалкая попытка сгладить углы.

— Миночка, ты же понимаешь… мы прежде всего родители. Мы — папа и мама. — Она делает паузу, глотает комок. — Мы не только твои родители. Мы и для Альбины… папа и мама.

У меня дёргается нижнее веко. Предательский тик, который всегда выдает моё напряжение. Я ничего не говорю. Просто смотрю на них, чувствуя, как лёд нарастает внутри, сковывая грудную клетку.

Я ждала этот разговор.

Подключается отец. Его голос глухой, без эмоций, будто зачитанный с листа.

— Утром звонила Альбина. Просила о встрече. Говорит, очень скучает. Что надо… всем нам как-то жить дальше.

— Мы согласны с ней, — перехватывает мама, её слова льются быстрее, словно она боится, что её перебьют. — Надо жить, Мина. Мы, родители, не можем просто взять и отказаться от одной из дочерей. Мы должны принять эту ситуацию. Какой бы сложной она ни была.

— К тому же, — папа отпивает глоток чая, будто вода может смыть горечь его слов, — наши внуки теперь живут с Альбиной. А мы по ним очень скучаем. Обрывать с ними общение мы не планируем. И не хотим.

Я могу ответить только одно. Тихо, почти шёпотом, отворачиваясь к окну, к тяжёлым складкам штор, за которыми — серый, безучастный мир.

— Вот как.

Сжимаю мокрые, размокшие салфетки в кулаке. Вода капает на колени, но мне всё равно.

— Я понимаю, тебе тяжело, — шепчет мама, и в её голосе прорывается настоящая боль. — Но всем нам надо это пережить. Игнорировать Альбину, делать вид, что её нет — мы ничего этим не решим. Мы любим и её, и тебя.

Отец тяжело вздыхает, и этот звук будто подводит черту.

— Поэтому мы и приехали. Сказать тебе с глазу на глаз. Что сегодня мы встречаемся с Альбиной. Возобновляем общение. И ты не должна нас винить, Мина. Она — тоже наш ребёнок.

Я смотрю на их лица — родные, любимые, такие знакомые до каждой морщинки. И вижу в них чужих людей.

— Да и на Сеню с Игнатом мы тогда сможем повлиять, — папа хмурится. — Они бунтуют, а мы сможет их вернуть тебе.

В душе вспыхивает слабая надежда, что мои родители смогут вразумить Сеню и Игната, что я все же мать. Что я… могу злиться, но это не отменяет моей любви к ним.

— Мы станем тем мостиком, который соединит твоих детей с тобой.

16

Я задумчиво смотрю в огромное панорамное окно кафе. За ним — детская площадка. Солнечные зайчики прыгают по яркому пластику горок и качелей. Двое малышей, мальчик и девочка, с визгом носятся по резиновому покрытию, их неразборчивые крики и смех доносятся до меня приглушенно.

Я пытаюсь нащупать внутри себя то самое чувство — трепетное, сладкое ожидание, которое распирало грудь, когда я ждала Сеню, а потом Игната.

Ту безоговорочную, животную любовь, которая возникала еще до их первого крика. Но внутри — лишь выжженная, холодная пустота. Как будто кто-то выскоблил меня изнутри большим железным совком.

Я делаю глоток лимонада. Он слишком сладкий и шипучий, иголки углекислоты больно колют язык и небо. Ледяная влага стекает по горлу, но не может прогнать внутренний жар стыда и обиды.

Напротив меня, подпирая кулачком пухлую щеку, сидит Алиса. Моя подруга. Ей, как и мне, сорок, но выглядит она моложе — пышные формы в ярко-синем трикотажном платье, короткое боб-каре цвета воронова крыла. И лицо куклы — большие, наивные голубые глаза, обрамленные густым частоколом нарощенных ресниц, и пухлые, ярко-алые губы, подведенные карандашом. Она смотрит на меня с сочувствием, которое сегодня кажется каким-то… приторным.

— Ну, дела, — наконец тянет она, покачивая головой. От ее сережек-кольцов поблескивают солнечные искры. — Я не ожидала от Альбины такого фокуса. Всё-таки сестра. Кровная. Хмыкает. — Хотя, кто бы говорил, у меня двоюродная брата в прошлом году с бизнесом кинула.

Я отрываю взгляд от резвящихся детей и печально смотрю на нее. Запах ее духов — сладковатый, с душком груши и карамели — вдруг начинает казаться липким.

— И знаешь, что я тут подумала, Минка? — она вздыхает, и ее огромные глаза наполняются неподдельным, как мне раньше казалось, участием. — Мужчина захотел уйти — скатертью дорога. И он за эти месяцы… — она многозначительно прищуривается, — и это будет в твоих интересах. Возможно, за эти девять месяцев полной свободы он отстанет от тебя, отвалится, как клещ. Зачем ты цепляешься за него? Это так… жалко. Дай ты ему этот развод, а то… ты будто хочешь его обратно подобрать.

— Ты, правда, так думаешь? Отвалится?

Алиса тут же кивает, ее каре колышется от энергичного движения.

Я вздыхаю. Кончиками пальцев вожу по запотевшему стакану, оставляя на стекле влажные дорожки. Холодок щиплет кожу.