Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 37)

Артур протягивает мне пустой стакан, прищуривается. В его взгляде — внезапная дерзость, проверка на прочность. — Признавайтесь честно, — говорит он, и голос на середине фразы срывается на хрип. Он сглатывает, пытаясь это скрыть. — Вы хотели спросить, как дела не у меня, а как дела у моего папы? Он хмыкает с вызовом, коротко, насмешливо, и затем поднимает подбородок, ожидая от меня реакции.

И смотрю на него, и вижу в этой позе, в этом взгляде— Костю. И Гришу. Такими же наглыми, возмущенными, готовыми на всё подростками они были когда-то. Они также проверяли границы, так же бросались в бой, защищая свою правду.

Я смеюсь. Искренне. От его наглости становится легко. — От тебя ничего не скроешь, — качаю головой. — Хорошо. Сдаюсь. Я хотела спросить, как дела у твоего папы.

Резкая, обороняющаяся дерзость в его глазах сменяется одобрением. Подросткам так важно, чтобы с ними были честны. Чтобы не юлили, не сюсюкали, а говорили прямо. И я сейчас честна. Мне и правда любопытно. Как он? Как дела сегодня у Славы?

— Нормально у него дела, — бросает Артур и нервным жестом приглаживает непослушные темные вихры. — Вот, начал по утрам внезапно бегать. — Он фыркает с наигранной, показной презрительностью, смотрит исподлобья. — Вспомнил, что он уже совсем старый, наверное, и что пора потрясти костями…

Я снова смеюсь. Звонко, забыв о всей нашей тяжелой истории. — Ну, не такой уж он и старый, — парирую, сама не ожидая такой легкости в голосе. — Сорок семь — жизнь только начинается. И мы в душе все еще очень молодые.

— Мам! — раздается позади меня недовольный, уже совсем почти девичий голосок Лоры. — Отстань от Артура с вопросами о дяде Славе!

Она проносится мимо меня, пахнущая яблочным шампунем и моим парфюмом, который опять без разрешения брызнула на себя.

Швыряет в сторону Артура свой розовый рюкзак, набитый учебниками до предела. Тот ловко, почти не глядя, ловит летящий снаряд и закидывает себе на плечо с привычной легкостью.

— А когда я сказал папе, чтобы он отстал от тебя с вопросами о тёте Карине, — парирует Артур, — ты на меня порычала и сказала, чтобы я не грубил отцу.

Лора плюхается на пуфик у входной двери, тянется за своими кроссовками и поднимает на Артура серьезный, без тени улыбки взгляд. — А мне можно, — заявляет она безапелляционно. — А тебе нельзя.

Я смотрю на дочку и замечаю, что её двенадцать лет тоже изменили.

В ней стало меньше угловатости, больше плавности и какого-то нового, пока скрытого женского огня.

Черты лица заострились, стали изящнее, в глазах появилась глубина, которой не было раньше. Она становится девушкой. И наблюдать за этим превращением — странное, щемящее и бесконечно любопытное чувство.

Но она еще не чувствует в себе эту искру красоты и девичьей харизмы.

— Это почему это мне нельзя? — обескураженно спрашивает Артур и в поисках поддержки переводит взгляд на меня.

Я только усмехаюсь, разводя руками. — Что же, теперь я знаю, что дядя Слава пристает с вопросами обо мне к моей дочери, — подмигиваю я Артуру, подавая Лоре её легкую куртку. — И тихо добавляю, обращаясь уже к обоим: — Только, пожалуйста, сегодня сильно не задерживайтесь после школы. А если будете задерживаться… — делаю многозначительную паузу, — предупредите.

Я делаю еще одну паузу, ловя взгляд Артура. Он уже напрягся, предчувствуя, что будет дальше. — Маму тоже стоит предупредить, — смотрю на Артура.

Артур фыркает, отводя глаза в сторону. Его плечи напрягаются.

— Мама со мной опять не разговаривает, — бурчит он в пол.

Я мягко вздыхаю, уже зная эту песню, но все равно спрашиваю: — И что на этот раз?

Он пожимает плечами, делая вид, что ему абсолютно все равно. — На этот раз обиделась за то, что я захотел на выходных поехать с отцом покататься на лошадях. Назвала опять предателем. — Он обиженно шмыгает носом, отворачивается, чтобы скрыть дрожь в губах. И добавляет тише, уже без всякой бравады: — Всё, в принципе, как обычно.

Я хмурюсь. Сердце по привычке сжимается от этой бесконечной, бессмысленной войны, в которой главной жертвой стал он — этот колючий, ранимый мальчишка.

Я совершала свои ошибки с мальчиками, а Маша — свои. — Ты все равно предупреди её, — говорю я твердо, но без упрека. — Где ты, с кем ты, — Я делаю шаг к нему, заставляю его поднять на меня взгляд. — И обязательно напиши, что ты её любишь.

Артур смотрит на свои кроссовки: — Не хочу.

Я подхожу вплотную, разворачиваю его к себе за плечи. Он уже почти моего роста. Заглядываю в его упрямые, полные обиды глаза. — Сейчас это очень важно, — говорю я тихо, так, чтобы слышала только я и он. — Сейчас, возможно, ты не понимаешь, зачем писать маме такие слова. Потом ты обязательно поймешь. Лет через десять.

Он молча смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то взрослое, усталое. Потом он вырывается из моего мягкого захвата, но кивает, глядя в сторону. — Ладно, — бурчит он. — Напишу.

Я отворачиваюсь, давая ему оправиться, и ловлю на себе взгляд Лоры. Она уже вся собранная, стоит у двери, и в ее глазах — непроницаемая серьезность. Она подскакивает ко мне, целует в щеку, и ее губы пахнут клубничной гигиенической помадой. А потом она наклоняется к моему уху, и ее шепот горячий и таинственный: — А я думаю, что дядя Слава стал бегать ради тебя.

Я отстраняюсь, недоумённо приподнимая бровь. — Это почему еще?

Лора хитро, по-кошачьи улыбается, ее глаза блестят озорством. — А я ему сказала, что ты по утрам стала иногда гулять в парке у Проспекта Победы. Слушаешь музыку, ешь круассаны и пьешь ягодный чай.

Я хмурюсь, пытаясь понять этот ход. — Ну, я же там не гуляю. И круассаны не ем.

Лора пожимает плечами, как будто это совершенно неважно. — Ну, зато там теперь бегает дядя Слава. — Она мягко пихает в спину замершего в раздумьях Артура, выталкивая его на крыльцо. — Пошли уже, опаздываем!

Дверь захлопывается, оставляя меня в тишине. Я одна.

Перед глазами — образ, грёза.

Раннее утро. Туман над гладью пруда. И он, бегущий по аллее в поисках меня, которой там никогда не было.

— Лора, хитрюшка ты мелкая, — вздыхаю я и улыбаюсь.

50

Каждый вдох обжигает легкие, чистый и острый. Я бегу. Сквозь пелену тумана, что стелется над тропинкой, сквозь из кленов и берез.

Начало мая выдалось холодным.

Ноги тяжелые, налитые свинцом, мышцы горят ровным, привычным пожаром. Спина мокрая, футболка прилипла к коже холодным, неудобным пластырем.

Я сбавляю шаг, переходя на быструю ходьбу, и делаю глубокий, свистящий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца в висках.

Парк — тихий, почти безлюдный в этот час. Только вороны каркают на верхушках деревьев да где-то вдали слышен смех ранних собачников.

Солнце только-только начинает пробиваться сквозь пелену облаков.

Я ищу. Вглядываюсь вглубь аллей, в провалы между стволами старых дубов.

Я знаю, что Лора обманула.

Карина не ходит сюда по утрам. Её утро — это чашка крепкого кофе у себя на кухне, а не промозглые прогулки по сырому парку. Я это знаю.

Но я всё равно бегу сюда. Потому что даже эта призрачная, безумная обманчивая возможность — случайно её увидеть — дает мне какой-то дикий импульс.

Заставляет чувствовать себя живым. Не отцом, не бывшим мужем, не неудачником, который второй раз провалил свой брак.

А просто мужчиной. Которому чего-то хочется. Который на что-то надеется. Да не заслуживает, но… надежда, как и любовь не ждет того, чтобы ее заслуживали.

Она просто есть.

Прошло полтора года.

Я все уладил с разводом. Бумаги подписаны, жизнь устаканилась, Артур в новой школе, у него своя комната в моей новой, но уже не такой чужой квартире.

Он принял всё. Понял. Даже Маша… Маша смирилась. Озлобленная, вечно обиженная, но смирившаяся.

И вот теперь, когда шум в душе наконец утих, когда раны затянулись толстыми, некрасивыми шрамами, я разрешаю себе думать о ней.

О Карине. О той, чья любовь, как она сказала, «просто есть». Которая не требует ничего взамен. И от этого — еще ценнее. Еще желаннее.

Мне хочется верить, что эта любовь может быть не такой уж и платонической. Что где-то там, в глубине её спокойных серо-голубых глаз, есть и для меня что-то ещё.

Нежность? Желание? Интерес? Ожидание того, что мне надо… доказать. Доказать, что меня можно не просто любить, но и хотеть того, чтобы я был рядом. Вновь.

Я резко замираю, спотыкаюсь о собственные ноги. Сердце делает кувырок и замирает где-то в горле.

Тень.

За деревьями, на соседней аллее, плавно плывет знакомый силуэт. Высокий, стройный, с прямой спиной и той самой, неспешной, легкой походкой, которую я узнал бы из тысячи.

Не дыша. Совсем. Я останавливаюсь и просто смотрю. Смотрю, как она идет, задумавшись, опустив голову. руки в карманах длинного теплого кардиана.

Карина.

Она здесь.

Я теряюсь от неожиданности.

Я разрешил себе лишь надежду, а не реальную встречу.