Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 36)

Потому что Слава стал более спокойным и терпеливым, и мои вспышки гнева быстро затухали, ведь Слава на них не реагировал. Я его перестала бесить.

Не вспыхивал в ответ. Ведь… вся его агрессия была слита Маше и потушено чувством вины и стыда за его измены.

Наверное, так.

Но, повторюсь, какой толк от этих мыслей сейчас?

— Что бы там Маша ни говорила, — вздыхаю, — я совсем не рада вашему разводу.

— Я знаю, Карина, — Слава подносит кружку с чаем к губам и смотрит в сторону окна.

Только очень близкие люди могут говорить друг с другом о вторых разводах честно и открыто и не боятся быть в этот момент слабыми и уязвимыми.

— Маша очень много, чего говорила, — Слава со стуком ставит кружку, — и ее слова и ее крики, вероятно, я запомню.

Близкие, родные и с общим прошлым.

Я раньше думала, что любовь она должна всегда согревать, успокаивать, дарить радость и чувство безопасности, но она может просто быть.

Она сейчас меня не согревает, но и не делает больно.

Она не успокаивает, но и не тревожит.

Она сейчас мне не дарить радость, но и грусти в груди нет.

Она просто есть.

Как этот белый потолок над нашими головами.

Как кружки в наших руках.

Как воздух.

Она просто есть и будет. Она была и тогда, когда мы кричали друг на друга.

Когда мы разводились.

Когда я выходила замуж за Андрея. И она не отменяла моей другой любви во втором браке.

Эта любовь была, есть и будет. Нет, она не заставляет сейчас сердце биться чаще, но она видит в Славе уставшего мужчину, которому сейчас муторно и тошно.

С этой любовью я не жду от Славы ни оправданий, ни лишних разговоров о его вине передо мной и сыновьями, ни сожалений.

Сердце из груди вырви, а эта любовь останется.

Потому что за эту любовь отвечает ни сердце, ни мозг и даже не душа. За нее отвечает вечность, которая знает, что человек… существо противоречивое и глупое.

А еще испуганное и часто теряется среди своих громких ярких эмоций, которые заглушают ту любовь, которая была, есть и будет.

Вот об этой любви и верещала Маша.

А я ее почувствовала только сейчас. До этого во мне было много обиды, ожиданий, надежд, запретных мыслей о Славе, требований, самообмана… а сейчас…

Была, есть и будет.

Так и мы со Славой были, есть и будем. Ни вторые браки, ни вторые разводы, ни обиды, ни разочарования, ни десятилетия этого не изменят.

И теперь я смотрю на Славу не как на того мужчину, который давал клятвы и обещания, а после ушел на поиски успокоения своей тревожной и дикой души, а как на постоянную константу моей жизни. Моей вселенной. Моей вечности.

Поэтому я и не помню наши ссоры, ведь для вечности — они ничего не значат.

— Я даже предположить не могу, что будет дальше, — Слава, наконец, смотрит на меня. — В разводе с тобой я знал, что… мы справимся…

— Ну… ты тогда уходил от нелюбимой жены, — пожимаю плечами, — конечно, все было иначе.

Слава замолкает и взгляда не отводит. Моя ремарка о нелюбимой жене заставляет его нахмурится и медленно сглотнуть.

— Да я вот не уверен, что ты ты была нелюбимой… — выдавливает он из себя. — Только ты, пожалуйста, не принимай все это так, будто я сейчас напрашиваюсь к тебе обратно, весь такой страдающий и несчастный.

— Мне не нужен страдающий и несчастный мужик, — смеюсь я беззлобно. — Ты уж извини, Слава, но я тоже не рвусь быть для тебя спасательницей. Я думаю, ты в силах пережить этот развод и сам. Да ты и должен его пережить сам. Я не жду тебя под мое крылышко. Я уже была твоей женой и…

— И знаешь каково там, — Слава тоже пытается засмеяться.

— Там было очень хорошо, а потом очень плохо, — говорю я спокойно и без обвинений. — И за это плохо я все равно тебе благодарна. Без этого плохо у меня не было бы Лоры. Я же всегда девочку хотела, а от тебя, похоже, только пацаны. Да и еще какие.

— Ты сейчас такая жестокая, — Слава, наконец, улыбается живо и без боли. — И, правда, не собираешься прибрать меня к рукам, как этого все ждут.

— Не собираюсь, — прищуриваюсь. — Я готова прийти проверить, спился ты или нет. Налить тебе чай, дать наставления, чтобы ты сыновей не отталкивал и, может быть, поцеловать в лобик на прощание, но… мы же знаем… Обратно уже не будет.

— А что будет, Карина?

— Вот и узнаем, — я встаю и мне спокойно и ровно на душе, — ты просто помни, что у тебя есть наши мальчики, я и даже Лора, которая очень переживает за вас с Артуром.

— Как тебе это удается? — тихо спрашивает Слава.

— Что именно? — я заинтересованно вскидываю бровь.

— Любить меня, Карина, — он растерянно всматривается в мои глаза, — ты любишь.

— Люблю, Слав, — пожимаю плечами. — Люблю и все. Для любви не нужна причина. Не нужен повод. Для любви ничего не нужно. Ее заслуживать не надо, не надо доказывать. В браке с тобой у меня не было этой любви. Я ее осознала только сейчас, но… чтобы тебя любить, мне не надо, чтобы ты был рядом. Я, наконец, в своей любви к тебе свободна.

Я обхожу стол, подхожу к Славе вплотную и касаюсь его небритой щеки ладонью:

— Приведи себя в порядок, — слабо улыбаюсь, — ты такой страшный сейчас. Небритый, всклокоченный и старый какой-то… Это несправедливо, я-то тебя отпустила красивым и энергичным.

— Прости, что ты увидела меня таким…

— Да только я и имею право видеть тебя таким, — приглаживаю его волосы, — Слава… встреться сегодня с сыновьями. Теперь моя очередь вас толкать друг к другу, да?

49

Артуру уже двенадцать.

Время очень быстро бежит.

За эти полтора года он подрос и превратился из мальчишки в угловатого, нескладного подроста. Его движения стали резкими и неуклюжими, будто он не знает, куда деть внезапно отросшие руки и ноги. Даже голос начал сдавать, ломаться на хриплых нотах, то внезапно взвизгивая, то опускаясь в непривычную мужскую густоту.

Он стоит посреди моей прихожей, взъерошенный, в мятой футболке, и дышит тяжело, словно только что бежал — а он, скорее всего, и бежал.

Я подаю ему стакан прохладной воды.

— Держи. — Спасибо, — тихо, сипловато бросает он, почти выхватывая стакан.

Пьет жадно, запрокинув голову, крупными, судорожными глотками. Кадык резко ходит вверх-вниз по его худой шее.

Он выпивает всё до дна за несколько секунд, и на губах у него остаются мокрые капли. Он смахивает их тыльной стороной ладони — грубо, по-мальчишечьи.

Я прислоняюсь плечом к стене и просто смотрю на него. Внимательно.

Так внимательно, что, кажется, слышу, как растут его кости. И чем дольше я смотрю, тем сильнее во мне проступает он.

Слава. Та же линия скулы, тот же разрез темных глаз, тот же упрямый изгиб бровей.

Раньше эта схожесть кольнула бы болью, заставила бы отвернуться, сглотнуть комок горьких воспоминаний о том, что не вернуть. Но сейчас… Сейчас я ловлю себя на легкой улыбке.

Мне нравится видеть в нем тень Славы. Это как возможность заглянуть в его прошлое, которое я никогда не знала — ни в детстве, ни в отрочестве. Увидеть, каким он был, и даже поговорить с этим его призраком.

— Ну, как у тебя дела? — спрашиваю я.