Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 39)

Сейчас мы заново узнаем друг друга.

И для начала учимся просто дружить.

Как дети, которые сначала прорастают друг в друга в близкой, беззаветной дружбе, а уж после и только после, позволяют себе, возможно, влюбиться. Или нет. Как повезет.

И если мне, кроме этой дружбы и старой, вечной любви, которая ничего не требует и не ждет, придет влюбленность в Славу… я буду только рада этому новому, острому чувству.

А пока… Пока мы учимся дружить. Доверять друг другу в мелочах. Наслаждаться обществом друг друга без обязательств и упреков. Вины и обвинений.

Это одновременно просто и очень сложно.

— Где они?! — Со стороны дома раздается старческий, пронзительный и сердитый голос.

Я удивленно отставляю стакан и свожу брови, глядя на Славу.

— Вот только не говори, что твоя мама приехала.

Слава, не поднимая глаз, продолжает сдавать карты, по одной.

— Моя мама в последнее время очень переживает за то, что я не женат, — говорит он ровно. — И переживает за то, что я вновь связался со своей первой бывшей женой.

— Марина Петровна, они на заднем дворике. В карты играют! — Это Лора, ее голос доносится с веранды. — Что вы так раскричались, будто пожар?

— В карты играют?! — вопрошает голос свекрови. На этот раз он гораздо ближе. — Это же надо!

По дорожке, уложенной мелкой белой галькой, раздаются разъяренные, быстрые шаги. Галька хрустит.

Через минуту в проеме беседки возникает фигура моей бывшей свекрови.

Она изменилась за эти год и семь месяцев года. Морщины стали глубже, резче, будто вырезаны ножом.

Кожа на скулах истончилась, натянулась и поблекла, как старый пергамент. В глазах, всегда таких острых и всевидящих, появилась мутноватая поволока, веки обвисли тяжелее обычного. На шее, поверх воротника строгого сиреневого платья, стало больше темных пигментных пятенОна сердито подбоченивается.

— В картишки играем? Да? Бессовестные! Ни стыда, ни совести!

Делаю новый глоток лимонада, перевожу на нее взгляд и мягко улыбаюсь.

— Ну, если вы хотите, вы можете составить нам компанию. Только, предупреждаю, Слава сегодня в дураках. Пятый раз подряд.

Она фыркает, и кажется, из ее ноздрей вот-вот вырвется настоящий дым.

— Что же вы такое устроили-то, а? Вдвоем. Вроде бы взрослые, серьезные люди! А вы то в карты играете, то на пробежки вместе ходите, то еще какую-то ерунду придумываете! Вам сколько лет, а?!

Слава пожимает плечами, не отрываясь от карт.

— Почти сорок восемь.

— Вот именно! — кричит свекровь. Она тычет пальцем сначала в меня, потом в Славу. — Карина, вам уже под полтинник! А вы ведете себя как несмышленые подростки! Вместо того чтобы… чтобы… — она заикается от возмущения, — чтобы наконец взять и оформить свои отношения официально! Это же так неприлично! Оба в разводе, а шашни крутите без всякого оформления!

Я отставляю стакан. К стеклянным стенкам прилипли листочки мяты Я смеюсь, подмигивая разъяренной женщине.

— А знаете, Марина Петровна, шашни крутить намного интереснее, чем быть замужем. Проверено.

— Развелся ты! — Свекровь повышает голос до визга и бьет костяшками пальцев по столу. Два раза. Резко. Карты вздрагивают. — Два раза развелся! Я была против каждого твоего развода! А теперь… теперь я против того, чтобы вы вот так, как глупые щенки, бегали друг за другом! Вы бы еще в карты на раздевание играли!

Я не могу сдержать смеха. Идея кажется мне абсурдной и веселой. Мы со Славой и правда как подростки.

— Знаете, это отличная идея. Но дома дети. Вот это было бы действительно неприлично.

Слава хмыкает:

— Надо будет придти к тебе с картами, когда ты одна.

— И сколько времени вы планируете вот так вот… я даже слова приличного не могу найти, — перебивает нас свекровь. Ее грудь сильно вздымается. — Старые вы уже для такого! В пятьдесят лет либо сразу женятся, либо ерундой не маются!

В саду, с веранды, раздается сердитый голос Артура:

— Бабуля! Отстань ты от папы и тети Карины! Иди лучше, приставай к нам! Мы тут с Лорой тоже всякой ерундой маемся! Иди к нам и нас воспитывай и учи! А папу уже поздно воспитывать! Да и тетю Карину тоже поздно!

— Вы какой пример детям подаете? — шипит свекровь на меня.

— Вот вы своему сыну хороший пример подавали, да? — я смотрю на нее прямо и не моргаю.

— Конечно!

— А он уже два раза в разводе, — парирую я.

Марина Петровна открывает рот и обратно его закрывает. Раздувает ноздри и обескураженно шепчет:

— Ты раньше так со мной не разговаривала.

— Так это было раньше, — я подхватываю карты со стола, — а сейчас… — хитро кошусь на бывшую свекровь, — играть будете?

Марина Петровна шумно выдыхает и садится за стол с торца:

— Буду… — приглаживает волосы и хмурится на меня, — и это ведь ты ерепенишься…

— Мама, — мрачно говорит Слава. — Не порть нам день. Прекращай. Вы свою жизнь прожили, а мы живем свою.

— Как умеем, — соглашаюсь я. — И, может, быть именно сейчас мы ее живем так, как должны.

52

Я стою у раковины, до блеска вытираю уже сухую тарелку и смотрю в окно. Во дворе никого, только ветер качает верхушки берез, с которых сыпется золотой дождь листьев.

Уже осень.

Завтра уже октябрь.

— Артур, папа опять вчера встречался с тётей Кариной? — голос звучит хрипло, будто не мой.

Я чувствую, как намокает полотенце под моими пальцами.

Конечно, они встречались. Я и так это знаю. Они в гости друг к другу ходят, ужины семейные устраивают, а меня все резко забыли. Я никому не нужна.

Я оглядываюсь на сына.

Артур сидит за кухонным столом, спиной ко мне. Его плечи, такие широкие для его двенадцати с половиной лет, напряжены. Он медленно пережевывает котлету, и с каждым движением его челюсти во мне нарастает тихая, знакомая ярость.

Он вздыхает — долгий, усталый, взрослый вздох.

Я со стуком отставляю сухую тарелку на столешницу и тянусь к следующей, влажной и прохладной, что лежит в раковине. Разворачиваюсь к нему, опираясь бедрами о мойку. Вода капает с кончиков пальцев на кафель.

— А ты рад? Да? — выдавливаю я, и слова выходят острыми и обвинительными. — Ты рад, что твой папа встречается с тётей Кариной?

Артур откладывает вилку с недоеденным куском котлеты. Вилка стукается о край тарелки.

Он тянется к стакану с компотом, делает большой глоток, и я вижу, как напрягаются мышцы на его шее.

Он хмурится еще сильнее, его темные брови, точь-в-точь Славкины, сдвигаются в одну сплошную линию. Я ловлю его взгляд — в нем вспышка гнева, и моя ревность, черная и липкая, раздувается в груди.

— Если папочка твой вновь женится на тёте Карине, — продолжаю я, — то ты с удовольствием будешь жить с папой и тётей Кариной. — Делаю паузу, ожидая от сына хоть какой-то реакции. — И, конечно же, с Лорой. А может быть, ко всему прочему, ещё и начнёшь называть тётю Карину мамой, да?

Я зло смеюсь, и тарелка выскальзывает из моих мокрых пальцев. Падение кажется вечным. Она ударяется о кафель с оглушительным, сухим треском и разлетается на десятки белых, острых осколков, которые раскатываются по полу, сверкая на свету.

Артур поднимает на меня сердитый, испепеляющий взгляд. Он медленно, слишком медленно для подростка, отодвигает стул. Скрип ножек по полу заставляет меня вздрогнуть.

— Мама, я тебя очень прошу, не начинай, — говорит он тихо.