Арина Арская – Бывший муж. Ты забыл, как любил меня (страница 40)

Он встаёт, обходит стол и садится передо мной на корточки. Его длинные пальцы, уже почти мужские, аккуратно начинают собирать осколки.

Я смотрю на его склоненную голову, на эти непослушные темные вихры на макушке, которые я когда-то зачесывала, и меня переполняет ненависть. Ко всему. К нему. К себе.

— Твой отец предал меня, — шиплю я, и голос срывается на шепот, полный злобы. Не могу сдерживать ее больше. — И ты тоже меня предаёшь. Каждый раз предаёшь, когда встречаешься с этой Лорой, когда видишься с тётей Кариной… Каждый раз! — всхлипываю я, прижимаю влажное, пахнущее средством для мытья посуды полотенце к глазам.

Ткань грубая. Я отворачиваюсь от сына, который методично собирает осколки.

— Он отказался от меня, — шепчу я в мокрое полотенце, и слезы, горячие и соленые, текут сами собой, смешиваясь с запахом средства для мытья посуды. — Значит, и ты должен был от него отказаться! Но нет! Нет! Ты решил отказаться от меня?

Артур замирает с горстью осколков. Он поднимается, подходит к ведру, высыпает их туда. Он возвращается, встает передо мной. Его лицо бледное, губы сжаты в тонкую белую ниточку.

— Я от тебя, мама, не отказывался, — говорит он. — Я люблю папу. Люблю тебя.

— Ты меня не любишь! — срываюсь я на крик, и голос ломается, становится визгливым, уродливым. — Не любишь! Ты выбрал его! Если бы ты любил меня, то ты бы от всех их отказался! Никто бы тебе, кроме меня, не был нужен! Ни папа, ни Лора, и тем более не тётя Карина! Это тварь, которая отобрала у тебя отца! Неужели ты не понимаешь, что…

Я хватаю его за плечи. Трясу сына, пытаясь донести, вбить в него эту простую истину:

— Она забрала у тебя отца!

Но Артур не отшатывается. Он просто смотрит на меня. Его глаза, такие родные и такие чужие, полные боли и… разочарования. Он молчит несколько секунд.

— Но сначала это ты забрала папу у тёти Карины, — говорит он тихо, четко, без колебаний. — У Кости. У Гриши.

Слова бьют точно в солнечное сплетение. Я вздрагиваю, как от оплеухи, разжимаю пальцы. Воздух вырывается из легких хриплым, свистящим звуком. Рука поднимается сама собой, будто ею управляет кто-то другой — вся моя боль, вся моя обида, вся несправедливость этого мира.

Я наношу пощечину.

— Не смей так говорить!

Глаза Артура широко раскрываются от неожиданности. Голова Артура резко дёргается в сторону. Он зажмуривается, медленно выдыхает. Потом отступает от меня на шаг.

Он разворачивается и молча идет к выходу из кухни.

— Ты предатель! — кричу я ему вслед. — Ты самый настоящий предатель! Ты такой же предатель, как и твой отец! Это я тебя рожала! Я тебя терпела! Я… любила тебя! И вот чем ты отплатил мне? Любовью? Ты уходишь!

Он останавливается в дверном проеме. Не оборачивается.

Я слышу его голос. Тихий, мрачный, безжизненный.

— Я больше не приеду к тебе, мама. Я устал. Ты каждый раз кричишь, психуешь. Надоело.

Он уходит. Я остаюсь одна посреди кухни, пахнущей гречкой и говяжьим фаршем.

Теперь Карина полностью отомстила мне. Она забрала обратно Славу. И теперь она забрала у меня моего сына.

53

Холодный, рыхлый комок снега с громким шлепком расплющивается прямо по моему лицу. Ледышка заскальзывает за воротник, обжигая кожу ледяной сыростью.

— Ой! — вырывается у меня короткий, дурацкий возглас.

Я резко заваливаюсь назад, теряя равновесие. Инстинктивно вскидываю вперёд и вверх ногу в тщетной попытке удержаться хоть на одной точке опоры. Но нет. Мир опрокидывается, закручивается белой метелью, и я с глухим “бух” падаю в пушистый, глубокий сугроб.

Снежная пыль оседает на ресницах. В ушах стучит кровь. И сквозь этот шум пробивается испуганный, искренне обеспокоенный голос:

— Карина! Ты в порядке?! Я целился тебе в плечо, Карина! Честно!

Тяжёлые, быстрые шаги хрустят по снегу. Слава подлетает, заслоняя собой серое зимнее небо. Его лицо, раскрасневшееся от мороза и игры, искажено настоящей тревогой.

Тёмные глаза, такие знакомые и такие родные, выискивают во мне признаки серьезных увечий.

Я лежу, не двигаясь, стряхивая с лица тающий снег. Холодные ручейки тут же текут по вискам к волосам. А внутри всё закипает от внезапного озорства. Старая, забытая шалость.

И пока он склоняется ко мне, протягивая руку, я резко, ловко изворачиваюсь и ставлю ему подножку.

— А-а-а! — его возглас полон самого настоящего испуга.

Он падает рядом со мной в сугроб, тяжело и нелепо, поднимая облако искрящейся снежной пыли. Его элегантная тёмно-синяя куртка мгновенно покрывается белыми разводами.

Я хохочу. Звонко, беззаботно, до слёз.

Так весело!

— Вот тебе! — выдыхаю я и, поднявшись на колени, сгребаю ладонями в мокрых шерстяных перчатках рыхлый, влажный снег.

Он лежит, ошеломлённый, отряхиваясь, и я накидываюсь на него, с размаху припечатывая к его лицу слепленную наспех ледяную лепёшку.

— Вот тебе моя месть! — ещё громче хохочу я, наблюдая, как он фыркает и мотает головой, пытаясь стряхнуть холодную массу.

А потом, всё ещё смеясь, я стряхиваю снег с его лба, с его щёк, с его смешно нахмуренных бровей и… сажусь на него сверху, прижимая его к снегу.

— Лежи спокойно!

Слава тяжело охает под моим весом.

— Так это был хитрый манёвр? — протестующе бубнит он, но не пытается меня сбросить. Его руки лежат на моих бёдрах, тепло сквозь джинсы и его перчатки. — Ты специально упала!

Я наклоняюсь к нему ближе. Пахнет от него морозным воздухом, древесным парфюмом и его собственным тёплым, знакомым запахом, в котором я улавливаю мускус.

Снег тает на его ресницах, они стали тёмными-тёмными, мокрыми. Я поправляю ему сбившуюся набок шапку, и мои пальцы вдруг замирают в воздухе.

Смех застревает у меня в горле. Весь мир сужается до точки. До его лица, до его губ, приоткрытых от учащённого дыхания. Пар вырывается изо рта белыми клубами и тает в пространстве между нами.

Сердце колотится где-то в висках, громко, настойчиво, заглушая всё. Я вдруг, с обжигающей ясностью, понимаю, что хочу его поцеловать. Прямо сейчас. Спустя двенадцать долгих, горьких, запутанных лет. Хочу почувствовать вкус его губ. Не во сне, не в воспоминании, а здесь, наяву, в этом холодном зимнем парке, пахнущем хвоей и свежестью.

В груди вспыхивает яркая, горячая искра. Она пышет жаром, сжигая всю осторожность, все доводы рассудка. Она требует действия. Требует его.

Требует Славу.

Вот так внезапно и неожиданно.

Я вновь медленно выдыхаю облачко пара. Мои ладони в мокрых перчатках крепче впиваются в ворот его куртки.

Слава подо мной замирает. Его широко раскрытые глаза изучают моё лицо, выискивая ответ на немой вопрос. Он видит моё замешательство. Видит моё желание. Оно должно быть написано на моём лице огромными, пламенными буквами.

— Карина, — тихо, с придыханием, шепчет он. — Ты что задумала?

— Заткнись, — срывается у меня шёпот, хриплый и не мой.

И я наклоняюсь. Резко. Неумело. Как юная, неопытная девочка, целующаяся впервые.

Мои губы натыкаются на его губы — холодные от снега. Я чувствую острую, колючую щетину над его верхней губой, она царапает кожу, посылая по всему телу миллион крошечных электрических разрядов. Вкус его — холодная свежесть, сладковатый привкус утреннего кофе и немного ванили.

Мы десять минут назад пили кофе и ели пончики.

Внутри всё замирает и одновременно взрывается фейерверком. Восторг, дикий, первобытный, смешивается с паникой, с невероятным, головокружительным возбуждением.

Мир пропадает. Остаётся только его губы под моими, его тяжёлое, прерывистое дыхание, стук наших сердец, сливающийся в один безумный ритм.

Длится это мгновение, растягиваясь в вечность.

А потом я так же резко, как и началось, отшатываюсь. Отрываюсь от его губ. От его ошеломлённого, обалдевшего взгляда. Он смотрит на меня круглыми, непонимающими глазами.

Я вскакиваю на ноги, вся дрожа, как в лихорадке, и торопливо, сбивчиво отряхиваю куртку, штаны. Не глядя на него.

— Карина, — слышу я его голос, сдавленный, хриплый. — Карина, подожди…

Он пытается неуклюже подняться… А я наклоняюсь, сгребаю ладонями снег. Леплю новый снежок.