Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 66)

Оксана возмущённо всхрапывает за моей спиной. Открывает рот, но слова застревают в горле. Она в бессильной ярости смотрит на меня. Ищет поддержки, что ли?

— Ах ты, засранец, — цежу сквозь зубы.

И наношу удар.

Бумажная трубочка с хлёстким шлепком прилетает Руслану по плечу. Конечно, ему не больно, но эффект неожиданности срабатывает. Он ошарашенно отступает на шаг. Потирает плечо. В его глазах — шок пополам с возмущением.

— Ромашкина! Ты чего?!

— Я чего? — я подхожу ближе и наношу второй удар по голове — А вот чего!

Он уворачивается, вскидывает руки, но я не останавливаюсь.

— Даже мой бывший муж Вадим, — рявкаю я. Удар по груди. Бумага хрустит. — Даже этот козёл! — удар по плечу, — не забыл о выпускном моей дочери!

Я перехожу на шею. Руслан пытается сгруппироваться, прикрывает лицо ладонями, но я наношу всё новые и новые остервенелые удары. Бумажная трубочка мелькает в воздухе. Солнечные лучи вспыхивают на белых листах.

— А ты! Ты! — я задыхаюсь от ярости. — Ты забыл!

Я выпускаю сейчас не только обиду за Оксану. Я выпускаю свою собственную, старую, застарелую боль. Боль той девочки, чей отец тоже всё забывал. Чей отец тоже откупался подарками после долгих смен на заводе.

Я тоже тогда хотела побить своего глупого, эгоистичного папу. И я делаю это сейчас. Через Руслана. Вернусь в подростковую обиду.

Удар за ударом.

Руслан отступает. Пятится. Вжимается спиной в угол кабинета, где сходятся панорамные окна. За его спиной — бескрайнее московское небо, затянутое лёгкой дымкой.

— Ей было важно, чтобы ты был на её выпускном! — гаркаю я, и голос срывается.

Я откидываю в сторону измочаленную, разлохмаченную бумагу. Она падает на пол.

Руслан медленно убирает ладони от лица. Смотрит на меня. Потом на бумагу на полу. Потом опять на меня.

— У неё на выпускном была мать и её отчим, — зло говорит он и поправляет ворот рубашки.

— А должен был быть ты! — взвизгиваю я и топаю ногой. — Ты! Должен! Был! Быть! Там! Ты — папа!

— Я перепутал даты! — Руслан повышает голос, и его рык наполняет кабинет, отражается от стен. — Я записал одну дату, а она оказалась другой! Что тут непонятного?

Он делает шаг вперёд, выходя из угла. Теперь мы стоим лицом к лицу.

— Я записал ту дату, которую мне назвали.

Он переводит яростный взгляд на дочь. Оксана сердито поджимает губы. Её подбородок дрожит. Она торопливо, украдкой, смахивает слезу со щеки.

— Я записал, но дата оказалась не та, — повторяет Руслан и вдруг резко замолкает.

Хмурится.

Смотрит на меня. На дочь. Снова на меня. Потом куда-то поверх моей головы, в пустоту, в солнечные блики на стене.

И медленно моргает.

В его глазах что-то меняется. Он смотрит так, будто осознал смысл жизни. Будто раскрыл все секреты этого сложного мира. Будто только сейчас, в эту самую секунду, он понял что-то очень важное.

В моей груди загорается надежда. Может быть, он наконец осознал, каким плохим отцом был для Оксаны? Может быть, прямо сейчас он проживает свой экзистенциальный кризис? Если так — я должна воспользоваться моментом.

У него есть шанс вернуть доверие дочери. Мой папа после многих скандалов с мамой постарался исправиться и у него получилось.

Я оглядываюсь на рассерженную Оксану. Протягиваю к ней руку.

— А ну иди сюда, — командую тихо, но твёрдо.

— Не хочу, — капризно отвечает она и скрещивает руки на груди.

Я позволяю себе поднять голос. Резко, отрывисто:

— А ну не выпендривайся! Быстро подошла сюда!

Оксана растерянно округляет глаза. Не ожидала от меня такой агрессии. Она делает неуверенный шаг. Потом ещё один. Подходит — насторожённая, как дикий зверёк.

Я хватаю её за запястье. Притягиваю к себе. Затем ловко встаю позади неё и толкаю к Руслану.

— Вот такой у тебя отец, — шепчу я Оксане прямо в ухо. Она вздрагивает, но не отстраняется. — И другого у тебя не будет, Оксана. Вот такой он — забывчивый, безалаберный, эгоистичный. Незрелый.

Руслан очухивается от своего транса. Переводит на меня возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются.

— А ну замолчи, Ромашкина…

Я игнорирую его злой взгляд. Продолжаю, глядя прямо в его расширенные зрачки:

— А ещё он упрямый, толстолобый и уходит в глухую оборону, когда ему что-то не нравится. Он всегда считает себя правым.

— Да уж, — Оксана скрещивает руки на груди и презрительно смотрит на обалдевшего Руслана, который явно не знает, как меня заткнуть.

— И знай, Оксана, — я кладу ладони ей на напряженные плечи. — Если ты хочешь от него чего-то, оскорблениями ты ничего не добьёшься.

Я печально вздыхаю. В этом вздохе — вся моя материнская мудрость и вся моя детская боль.

— Ничего не добьёшься от него обидами и капризами. Потому что он в ответ сам начинает обижаться и капризничать. И топать ногами.

— Ромашкина, ты переходишь все границы, — цедит Руслан, но я вижу, как дёргается уголок его губ.

Ему не нравится правда. Она колется.

— Ему недостаточно сказать один раз о своём выпускном, — я игнорирую его и продолжаю говорить Оксане. — Ему надо напоминать. Каждый день звонить. Делиться тем, какое платье ты купила на выпускной. Или какие у тебя завтра пары. А ещё ты должна звонить и просить, чтобы он, например, отвёз тебя в университет утром.

Вот как мы с мамой отца перевоспитали. Вечными напоминаниями, долгими разговорами, надоедливыми звонками.

— Или ты должна сама к нему приехать, — я делаю паузу, — как сегодня. Сесть и начать рассказывать, какие у тебя были сегодня лекции.

— А если я так не хочу? — обиженно бубнит Оксана. Её плечи под моими ладонями опускаются. — Если я хочу, чтобы он сам спрашивал, как у меня дела?

— Так его надо сначала к этому приручить, — говорю я сердито и зло. Воспоминания о собственном отце накатывают, как волна. — Приручить твоего отца к твоей жизни. Приручить к тому, что он должен тебя отвести и привести. Приручить к твоей болтовне об учёбе. Приручить к еженедельным встречам, когда вы просто сидите и болтаете. Конечно, сначала тебе придётся постоянно болтать, но потом и он что-нибудь скажет. Глупое, но обязательно скажет.

Я смотрю на Руслана. Он застыл. Слушает. В его глазах больше нет высокомерия.

— Он ничего из этого сам не умеет, — я понижаю голос почти до шёпота. — Не умеет и не будет делать. Потому что он упрямый, эгоистичный мужик. Но вместе с этим, — я поднимаю взгляд на Руслана, — он невероятно боится своих детей.

Высокомерие и злость в глазах Руслана резко сменяются искренним испугом. Я попала в самое яблочко. Я угадала его уязвимость.

Останавливаться нельзя.

— А когда такие, как твой папа, боятся, они начинают отталкивать, закрываться, избегать и откупаться деньгами.

Руслан поджимает губы. Стискивает руки в кулаки так, что костяшки белеют. Прищуривается на меня. Но не перебивает. Не смеет.

— Да, Оксана, — я сжимаю её плечи крепче, — это грустно и обидно, что родители могут быть незрелыми, инфантильными людьми.

Я делаю паузу.

— Но они тоже умеют любить. Их приходится приучать к этому чувству, чтобы оно их не пугало.

Оксана молчит.

— А теперь, — я говорю тише и подталкиваю её вперёд, — иди. И обними папу.

— Ну я так не хочу, — клокочет Оксана. Её голос дрожит.