Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 56)

— Вот и умница, — отвечаю я без всякого энтузиазма.

— Лучшей секретаршей, — поправляет меня Надежда шёпотом и улыбается шире.

Ах, как она старается. Как томно дышит, как хлопает ресницами. И всё это — мимо.

Мне сейчас не нужна хорошая секретарша. Не нужна лучшая секретарша. Мне нужна Ромашкина в слезах. Чтобы она признала мою власть и мою правоту.

Мою мужскую силу и авторитет.

Но она сейчас строит глазки разведённому Павлику!

Я поскрипываю от злости зубами и шумно выдыхаю через нос. Воздух вырывается с присвистом, и Надежда, заметив резкую перемену моего настроения, испуганно вздрагивает.

Её плечи напрягаются, улыбка меркнет, и она спрашивает дрожащим голосом:

— Я что-то не так сказала?

— Кофе, — приказываю я, откидываясь на высокую спинку кресла. — Иди, приготовь мне кофе.

Надежда тут же расцветает. Её лицо озаряется облегчением, и она пытается пошутить, игриво поведя плечом:

— Вот с пловом у меня ничего не вышло, а вот кофе я точно умею варить.

Она кокетливо смеётся. Ромашкина никогда так не хихикала. Она или презрительно молчала с вызовом или говорила правду в лицо.

Надежда изящно разворачивается на носках туфель. Она делает это медленно, грациозно повиливая крутыми бёдрами, чтобы я определённо мог заценить её задницу.

Я, конечно, провожаю её пятую точку долгим и внимательным взглядом. А почему нет? Вдруг поможет? Вдруг мои мысли перепрыгнут с Ромашкиной на эту сочную, молодую девицу?

Но нет.

Мысли упрямо возвращаются моменту в лифте. К тому, как Ромашкина крепко, до боли схватила мои бубенцы.

Я даже сейчас чувствую фантомное давление её уверенных, твёрдых пальцев. Вот уж точно, смертельная хватка! В штанах опять начинает тянуть и наливаться болезненной тяжестью. Чёрт. Становится тесно и неудобно.

— Через пять минут я вернусь, — воркует милая Надежда и исчезает за дверью.

На столе вибрирует телефон. На экране загорается фотография Виктории. Её идеальное лицо, голливудская улыбка и надпись «Бывшая жена Вика».

Я с тяжелым вздохом недовольства закатываю глаза. Выдерживаю несколько секунд и принимаю звонок.

— Русланчик, — шепчет она в трубку томно и интимно, — а мы со Славиком уже по тебе соскучились. Когда вернёшься?

Слышу, как на заднем фоне Славик недовольно и не согласно фыркает. Его голос доносится приглушённо, но отчётливо:

— Меня в это не втягивай, мам. Это нечестно.

— Вернусь тогда, когда вернусь, — сдержанно отвечаю я.

— Вернусь тогда, когда вернусь, — сдержанно отвечаю я.

Виктория обиженно замолкает. Я слышу её напряженное дыхание в динамике. Она явно хочет возмутиться, потребовать объяснений, устроить скандал, но… она сдерживается. Понимает, что сейчас не имеет никакого права высказывать обиду и возмущение вслух.

Я пытаюсь насладиться моментом своей новой власти над бывшей женой. Она ведь согласилась на своё перевоспитание, она готова терпеть, готова прогибаться, но никакого удовлетворения я не чувствую. Только разочарование и пресную скуку.

— Знаешь, — Вика наконец нарушает блаженную тишину, — я подумала, что я, наверное, могу начать… — она делает паузу, набираясь смелости, — перевозить мои вещи. Ведь я уже могу переехать к тебе? Мы же опять вместе?

— О, Господи, — доносится с той стороны недовольный вздох Славика, и я отчетливо представляю, как он сейчас тоже закатывает глаза. — Мама, ну нафига тебе переезжать, а? Где твоя гордость? Сколько ты орала, что ты гордая и независимая женщина?!

— А ты — молчи, предатель! — Виктория всё же срывается.

Её голос взлетает до агрессивного крика. Я угрюмо спрашиваю, и внутри закипает раздражение:

— Славик, в чём опять провинился перед тобой?

Виктория молчит. Я слышу её шумное дыхание, а затем заявляет с обидой и вызовом:

— Твой сын сказал, что ты влюбился в эту… в эту твою Ромашкину.

Ну, Славик. Ну, засранец.

— Сказал, да! — рявкает Славик. — Потому что я за правду! Потому что ты себя ведёшь сейчас стрёмно! Потому что… мне с вами стрёмно! Я-то раньше думал, что с вами стрёмно, но как же я ошибался!

— Замолчи немедленно! — шипит Вика.

— Я не буду молчать! — с вызовом и громко отзывается Славик. — Папа влюбился в Нину Ивановну! Влюбился! На старости лет! А ты, мама, из-за вредности вернулась!

— Я тебе сейчас ремня всыплю!

— А лучше бы накормила!

— Иди в свою комнату! — кричит Виктория. —- Какой ты неуправляемый! И я все равно перееду! Слышишь?!

Закрываю глаза и запрокидываю лицо к потолку. Я вдыхаю глубоко, а затем говорю медленно и лениво, и слова сына про мою влюблённость не опровергаю:

— Вы теперь так часто будете скандалить?

— Он глупый подросток и ничего не понимает, — в голосе Вики начинает прорезываться женская истерика и ревность.

— Боже мой, — хмыкаю я и начинаю раскачиваться в кресле.

Мерное движение туда-сюда немного успокаивает.

— Где та Вика, которая из-за фальшивых фотографий решила со мной развестись? — спрашиваю я в потолок. — Где та гордая Вика…— я коротко и зло смеюсь. — Где та Вика, которая просто из-за вранья обиженной секретарши похерила наш брак?

— Милый, ну… я признаюсь, я была дурой, — Вика понижает голос до виноватого шёпота. — А те фотографии… были такими реальными…

В этот момент дверь в кабинет приоткрывается. Без стука. Появляется Надежда с подносом в руках. Она неторопливо, стараясь ступать как можно тише, подходит к столу. Ставит белую фарфоровую чашку на блюдце передо мной.

— Ваш кофе, Руслан Александрович, готов, — произносит она чётко.

— А это ещё кто?! — голос Виктории взвивается до капризного окрика. — Кто это, Руслан?!

Я расплываюсь в улыбке. Я смотрю прямо на Надежду, которая смущённо поправляет юбку на своих крутых бёдрах, и громко, отчётливо говорю в трубку:

— А это моя новая секретарша. Молодая, красивая и свежая, — я нагло подмигиваю Надежде, и та моментально краснеет, опуская взгляд, — не то, что эта Ромашкина.

— Руслан… — Вика аж задыхается.

Я слышу, как она глотает воздух, пытаясь справиться с эмоциями.

— Ты же потребовала, чтобы я Ромашкину уволил, — невинно напоминаю я и тянусь к кофе. — Вот я и уволил.

Подношу чашку к губам. Пар обжигает лицо. Делаю глоток.

Слишком слабый. Почти совсем не горчит. Вкус пресный, водянистый, никакой. Ромашкина, чёрт бы её побрал, испортила меня своим адским пойлом из жжёной резины и скорпионов. Я теперь ничего другого пить не могу.

— Я буду бороться за тебя, — неожиданно заявляет Виктория дрожащим от напряжения голосом.

— О, господи, — опять подаёт голос на той стороне Славик. Его стон полон такого отчаяния, что я почти ему сочувствую. — За что мне такое наказание?

— Я с тобой не разговариваю, — отрезает Вика ледяным тоном. — Мать родную предал ради вареников.

Я инстинктивно сглатываю слюну. Вареники. Горячие, с картошкой и жареным луком. Со сметаной. Со шкварками. Я ведь так и не поел их. Слюна заполняет рот, и я тяжело сглатываю.

— Руслан, у нас просто кризис, — Виктория вновь переключается на меня, и её голос становится мягким, вкрадчивым, — мы оба запутались… Но мы обязательно распутаемся. Давай сходим к психологу? И ты поймешь, что тебя тянет к Ромашкиной, потому что ты в ней видишь… маму… или даже бабушку с вкусными пирожками.

— Вам ничего уже не поможет, — Славик не унимается, его голос звучит громче, — только лоботомия, честное слово. И я с вами к психологу не пойду. Сами там позорьтесь.