Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 26)

Но я вдруг вспоминаю о Бусе.

Обычно, стоило мне только переступить порог, как из глубины квартиры Буся уже неслась с цокотом когтей по полу. А еще она хрипло повизгивала.

Её ритуал был священен: облизать все мои руки с таким усердием, будто на них остались следы от деликатесов, громко чихнуть от переизбытка чувств и с грохотом повалиться на спину, демонстрируя своё мохнатое, пузо для почёсывания.

Но сегодня её не было. Почему?

В один миг Аркадий с его высокомерными вопросами, Герман с его дурацкими играми — всё это становится абсолютно неважным, обесценивается, уходит на десятый план.

В груди вспыхивает страх за мою старую, капризную, безумно любимую собаку.

Я перевожу испуганный, взволнованный взгляд на Юлю, которая как ни в чём не бывало потягивает чай в сторонке.

— Юль, — голос мой срывается на шепот, — а где Буся? Сашка ее опять потерял?

Последние слова вырываются уже почти с истерикой.

А вдруг померла, а мы не заметили?!

Юля не отвечает. Она с загадочной улыбкой ставит кружку с громким стуком о стол, отчего чай плещется через край, и медленно садится на свой стул, разглаживая ладонями складки на халате.

И тут происходит нечто.

Со стороны Аркадия, из-под столешницы появляется сонная, лохматая морда Буси.

Она подслеповато щурится на свет, её мокрый чёрный нос шевелится, улавливая знакомый запах. Она медленно облизывается, широко зевает во всю свою беззубую пасть.

Я несколько минут ошарашено молчу, не в силах поверить своим глазам. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

— Буся, — наконец выдавливаю я тихий, хриплый шёпот, — ты вообще обалдела?

Буся в ответ презрительно фыркает, будто говорит: «Не мешай, женщина», и её морда снова исчезает под столешницей.

Я, не веря своим глазам, наклоняюсь и заглядываю под стол.

И вот она, картина: моя предательница-собака, свернувшись уютным калачиком, устроилась прямо на коленях у Аркадия.

Её бочкообразное тельце мерно вздымается, она уже снова погружается в дрёму.

Буся фыркает ещё раз, уже в мою сторону и закрывает глаза, лениво махнув своим полысевшим хвостиком по дорогой ткани брюк Аркадия.

Я, обалдев от увиденного, медленно распрямляюсь. В шоке смотрю на Аркадия, который в это самое время отправляет в рот очередную вилку с жареной картошкой и невозмутимо жуёт, глядя на меня.

В его глазах — то самое знакомое, раздражающее самодовольство, унаследованное от отца.

— Ну, — тихо и ошарашенно начинаю я, с трудом подбирая слова, — я ещё могу как-то понять, почему моей Бусе понравился твой отец. Но ты… — я делаю паузу, в мозгу вертятся самые обидные и точные эпитеты, но ни один не кажется достаточно ёмким для этого высокомерного болвана.

— А что я? — поднимает бровь Аркадий и накалывает на вилку новый, румяный кусочек картошки. — Ваша старая, капризная собака признала во мне хорошего человека. Так сказала ваша дочь.

— Это ты — хороший человек? — прищуриваюсь я и сжимаю вилку крепко-крепко. Её холодная металлическая рукоятка впивается в ладонь. — Не смеши меня, Аркадий.

— Бусе лучше знать, — пожимает он плечами, и в его тёмных, почти как у отца, глазах я вижу ту же хищную усмешку.

Такая наглая самоуверенность! Буся, зараза ты такая! Ты должна презирать Аркадия и Германа!

Делаю глубокий вдох, потом резкий выдох. Если я сейчас потыкаю этого подлеца вилкой, то меня посадят в тюрьму?

Юля переводит взгляд с меня на Аркадия и обратно. Делает глоток остывшего чая и вздыха́ет, будто уставший от детских шалостей взрослый.

— Чувствую между вами нехорошее напряжение, — констатирует она, и в её голосе слышны смешанные нотки беспокойства и любопытства.

— Ловко вы, Татьяна, перевели тему, — снова вступает Аркадий, и его голос звучит как лезвие. — Про какую новость вы завели речь? Неужели решили меня удивить тем, что мой отец неожиданно позвал вас замуж?

Он вскидывает бровь, демонстрируя полный скепсис, и вновь отправляет в рот картошку. Жуёт с преувеличенным аппетитом, глядя на меня с вызовом.

— Мама, это правда?! — восторженно взвизгивает Юля, с такой силой отставляя кружку, что чай опять плеснулся на стол. Она прижимает ладони к груди и смотрит на меня с дикой радостью и предвкушением. — Ты выходишь замуж?!

Я лишь медленно моргаю, пытаясь понять, в какой же альтернативной реальности я оказалась и как ситуация за пять минут скатилась к тому, что меня уже на словах выдали замуж за Германа Ивановича.

— Если так, — Аркадий с грохотом откладывает вилку, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным, — то у меня, в принципе, есть много вопросов к отцу.

Он медленно обводит взглядом нашу небольшую, но уютную кухню: потертый стол, старые стулья, простенькие шторы, недорогие обо́и и плитку, которую лет десять назад я сама обновила. В его взгляде — не кричащее презрение, а скорее холодное, аналитическое недоумение.

— Если он готов взять вас, Татьяна, замуж, то почему он позволяет вам жить в таких условиях? — его голос звучит отстранённо. — Когда я узнал, кто вы, — он смотрит на меня в упор, и в его глазах мелькает что-то непонятное, — и где вы живёте, то вновь засомневался в адекватности выбора отца.

— Это ещё в каких таких условиях? — срывается с места Юля и резко разворачивается к Аркадию. Тот замирает и заметно бледнеет под яростным взором моей дочери. — Что ты имеешь в виду? — Она встаёт, упирается ладонями о столешницу и щурится, как рысь перед прыжком.

— У нас тепло? — спрашивает она, отчеканивая каждое слово.

Аркадий, застигнутый врасплох, медленно кивает.

— Чисто?

Он снова кивает, уже менее уверенно.

— Сытно? — Юля прищуривается ещё сильнее.

Аркадий непроизвольно сглатывает и вновь кивает, его взгляд начинает бегать по сторонам в поисках спасения.

— Уютно? — Юля произносит это с такой сладкой, но смертоносной угрозой, что у меня самой по спине пробегают мурашки.

Аркадий опять медленно кивает и смотрит на Юлю с опаской, будто перед ним разъярённая фурия, а не хрупкая девушка в застиранном халате.

— Тогда про какие такие условия ты тут завёл речь? — Юля наклоняется к Аркадию, сокращая дистанцию между ними до опасного минимума.

И вот тут я вижу нечто. Что-то, что заставляет меня на мгновение забыть и о Бусе, и о Германе, и о собственном возмущении.

Я вижу, как на высоких, бледных скулах Аркадия проступает нежный, но явный румянец. Как его зрачки, только что насмешливо суженные, медленно, но верно расширяются, поглощая радужку. Как его взгляд, ещё секунду назад полный высокомерия, теперь прилип к лицу моей дочери с немой мужской заинтересованностью.

Ах ты, падла такая.

Вот он, момент. Явное, осязаемое напряжение, но это уже не напряжение вражды.

Это слишком уж интимное, электризующее пространство напряжение.

Моя Юля, сама того не ведая, выбивает из него не высокомерие и гордыню, а пробуждает глубокую, очень глубокую мужскую симпатию.

Аркадий хочет мою дочь. Я чую это всем своим материнским телом и сердцем, этим особым радаром, который включается, когда к твоему ребёнку проявляют интерес.

Юля же, глупышка, пока этого не осознаёт и не понимает. И именно поэтому так наивно продолжает провоцировать это опасное волнение в Аркадии.

— Достаточно! — рявкаю я и несдержанно бью ладонью по столу. Тарелки звенят, вилки подпрыгивают. Мне нужно немедленно оборвать этот опасный, обжигающий зрительный контакт. — Ты, — я твёрдо встаю на ноги и тычу указательным пальцем прямо в нос ошеломлённому Аркадию, — отдашь сейчас мне мою Бусю и уйдёшь. Ты меня понял?

Я делаю паузу, вкладывая в свой взгляд всю накопленную за день ярость, обиду и ревность.

— Видеть тебя не желаю в моём доме, — тихо, но очень чётко проговариваю я.

— Мама, да как же так можно? — ухает Юля, её лицо вытягивается от обиды и непонимания. — Мы же почти семья!

Аркадий, оправившись от шока, медленно кивает, и на его губах снова появляется та самая мерзкая, отцовская ухмылка.

— А Юля — почти мне сестра, — говорит он, и в его голосе опять слышится дразнящая интимность, от которой меня всю передёргивает.

— Я сейчас позвоню твоему отцу, — говорю я уже без крика, но с ледяной угрозой, вглядываясь в его насмешливые глаза. — Ты меня понял? Если не ты сам на своих двоих выйдешь, то тебя вынесет твой отец. Я ему всё расскажу.

Буся под столешницей на коленях Аркадия сердито и сонно бухтит.

— Звоните, — невозмутимо отвечает Аркадий, с вызовом подхватывает вилку и с преувеличенным аппетитом приступает доедать картошку. Потом поднимает на меня взгляд, и в его глазах пляшут чёртики. — Мы как раз с ним обсудим детали вашей свадьбы.