Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 28)

Я уже который час пытаюсь изгнать её образ из головы, но её тень, простая и какая-то по-домашнему уютная, упрямо возвращается и дразнит меня.

“Пошла вас разлюбливать”

— Я так по тебе скучала, — хрипло, с придыханием шепчет Марго и приподнимается на локоть.

Её распущенные волосы рассыпаются по моему плечу. Она всматривается в моё лицо, её глаза блестят в полумраке комнаты томным удовольствием..

— О чём ты задумался?

Я получил всё, чего хотел. Достиг своей цели, но у меня нет ни малейшего желания снова притянуть её к себе и почувствовать вкус её губ. Нет.

Я ловлю себя на дикой, предательской мысли: я хочу выбраться из-под этого теплого одеяла, одеться и уйти.

Уйти навсегда и забыть о существовании этой женщины, с которой я когда-то был счастлив. Которую любил. С которой воспитал двоих детей.

И вижу я теперь в Марго не «Маргошечку», не мою любимую девочку, не обожаемую Королеву, а… чужую тётку, с которой я будто по случайности, по глупой ошибке, оказался в одной кровати.

Чужая. Да, она стала абсолютно чужой. И узнавать её заново, прощать все старые обиды и начинать с чистого листа… у меня нет ни сил, ни, что страшнее, желания.

Не хочу.

Не хочу быть здесь. Я так рвался в эту кровать, а теперь хочу сбежать.

Я дошёл до финиша, к которому так стремился, и этот финал мне отвратителен.

Мне противно и холодно под этими ласковыми, собственническими поглаживаниями, но я понимаю, что не уйду.

Потому что тогда мне придётся признать, что я — дурак. Признаться самому себе, что в своей одержимости вернуть «утраченное» я был слеп, глуп и неправ.

А я не привык признавать свою неправоту. Свою несостоятельность. Глупость.

— Гера, почему ты молчишь? — капризно тянет она и прижимает свою изящную, тёплую ладонь к моей щеке.

Мягко, но неумолимо, я перехватываю её руку за запястье и убираю её с моего лица.

— Ты меня просто досуха выжала, — говорю я хрипло.

Вру. Потому что сейчас ложь — мой единственный щит и путь к отступлению.

Я стараюсь улыбнуться, и Марго, не почуяв подвоха, кокетливо и самодовольно смеётся. Запрокидывает голову, открывая ту самую изящную линию шеи, ключиц, плеч, что когда-то сводила меня с ума. Сейчас эта картина оставляет меня равнодушным.

В голове снова, настырно, звучит тихий голос Татьяны: «Ну и кобель же ты, Герочка».

И представляется её сердитое, без намёка на покорность, лицо.

Я резко сажусь, спуская ноги с кровати. Ноги утопают в мягком густом ворсе ковра.

— Я схожу в душ, — говорю я, поднимаясь. Оглядываюсь на Марго. — А ты… приготовь нам что-нибудь перекусить. надо сил набраться.

Марго на секунду задумывается, потом кивает, и в её глазах загораются знакомые огоньки хозяйки и повелительницы.

— Хорошо. Я сделаю заказ из моего любимого французского ресторана. У них такие улитки…

— Улитки? — тихо переспрашиваю я, и в горле встаёт ком.

— Да! — кивает Марго, и её губы расплываются в предвкушающей улыбке. — Они таких улиток готовят, пальчики оближешь! Привозят их живыми, прямиком из Франции!

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как во рту пересыхает. Живыми. Прямиком из Франции. Великолепно.

Скользкие, все в слизи и глазками-усиками.

Бедные улиточки. Ладно лобстеры, морские ежи, но улиточки… Одновременно отвратительные и милые.

Марго, как большая кошка, подползает ко мне по кровати, заглядывает в глаза и возбуждённо шепчет:

— И знаешь, улитки очень полезны для… мужской силы.

— Вот как? — хмыкаю я.

Звук получается глухим и сиплым.

— У нас с тобой ещё целая ночь впереди, Герман, — она закусывает свою идеальную, надутую губу и проводит пальцем по моему бедуру. — Мне всё ещё мало.

Если честно, то я готов сейчас расплакаться от осознания того, что меня, Германа Ивановича, человека, который привык командовать тысячами людей, сегодня вечером будут кормить… улитками.

И ведь Марго накормит. Специальной вилочкой. Я даже до жуткой ясности представляю себе эту картину: она, вся в шелках, подхватывает с блюда раковину улитки, ловко выковыривает оттуда содержимое и с сладострастной улыбкой протягивает мне.

А я, привязанный к стулу, послушно открываю рот и… лью слезы.

Я весь вздрагиваю, когда на прикроватной тумбочке вибрирует мой телефон.

Марго, недовольная хищница, бросает на смартфон убийственный взгляд. На экране горит незнакомый номер.

— Выключи его, — приказывает она, протягивая руку.

Но я опережаю её. Хватаю телефон. Отхожу от кровати на несколько шагов от кровати, чувствуя на себе её горящий, изумлённый взгляд.

— Ты же обещал, что сегодня будешь только моим! — в её голосе слышится уже не каприз, а настоящая злость.

Я оглядываюсь на неё, на эту роскошную женщину в моей роскошной спальне, и говорю:

— Я должен ответить.

И молюсь всем богам, которых никогда не признавал, чтобы этот звонок спас меня. Спас от французских улиток, от этой «целой ночи впереди» и от осознания того, что я, Герман Иванович, самый большой дурак во всей Вселенной.

40

— Приезжайте, Герман Иванович, — шипит в трубку голос Татьяны, злой и сердитый, будто она готова задушить меня здесь и сейчас. — И заберите своего коварного сына, который сидит у меня на кухне. Жрёт бессовестно жареную картошечку и вынашивает подлые планы по отношению к моей доченьке!

Вот как. Очень интересно. И сразу забываю о том, что мне было муторно буквально несколько секунд назад.

Решил, что это отличная причина.

Отличный повод оставить Марго наедине с её французскими улитками и поехать за сыном.

Я совершенно не представляю, что он забыл в доме у Татьяны и какие такие «коварные планы» вынашивает насчёт её дочери, но поехать я должен.

Поэтому так и говорю Марго:

— Прости, но я должен поехать.

— Что?! Герман! Ты опять?! Какого черта?! — милая ласковая кошечка превращается в разъяренную бестию.

Игнорирую её громкие возмущение и оскорбления.

Быстро одеваюсь — натягиваю брюки, застегиваю рубашку, накидываю пиджак на плечи.

Торопливые шаги по мраморному полу холла, глухой щелчок двери за спиной, и я уже спускаюсь в гараж.

Сажусь в машину. Давлю на газ и через пару минут выруливаю из ворот на дорогу.

Не задаю вопросов. Ни о чем не думаю. Просто еду. Еду забирать сына. Еду к Татьяне.

Через сорок минут я паркуюсь под желтым светом фонаря перед третьим подъездом.

Поправляю воротник рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы.

Выхожу из машины, мягко захлопнув дверцу.