Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 25)

Выглядит прилично, но я-то знаю, что он все тот же слабый, никчемный мужчина, который о детях мог месяцами не вспоминать.

— Да уж, — с ехидством заявляю я. — И что ты будешь делать с нашим сыном целых два выходных дня? Читать ему лекции о вреде излишней эмоциональности?

— Проведём время как отец с сыном, — угрюмо, но с какой-то новой, несвойственной ему уверенностью заявляет мой бывший муж. — Я не позволю тебе заменить меня для Сашки каким-то... бородатым нуворишем.

Он произносит это слово с такой гордостью, будто только что выучил его в словаре. Я смотрю на него, на его новый имидж «ответственного отца», на эти деньги в его руке, и не знаю, смеяться мне или плакать.

— Маловато, — я выхватываю купюры и пересчитываю. Пятнадцать тысяч. Поднимаю взгляд на Витю. — Ты годами не платил алименты. Ты мне по суду должен намного больше. Мне напомнить цифру?

— А потом ты спрашиваешь, почему я ушел от тебя?

— Витя, это не ты ушел, — делаю к бывшему мужу шаг вплотную. — А я ушла с тремя детьми. Один из которых был еще грудным.

— Какая же ты стерва, — лицо Виктора багровеет. — Я же с тобой пытаюсь по-человечески. Хочу хотя бы ради Сашки попытаться все вернуть.

36

Воздух в подъезде прохладный. Пахнет старым камнем, слабой бытовой химией и чужими ванильными духами.

Перед тем, как зайти домой, я должна оставить раздражения за родными дверями.

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности стеновой панели и медленно, глубоко дышу. Раз, два, три.

Сегодняшний день — это отдельный адский аттракцион.

Как я умудрилась не разорвать в клочья этого самодовольного идиота Виктора?

Его наглое предложение «вернуть всё как было» ради Сашки… Это разбудило во мне — разъяренную слониху, готовую растоптать обидчика, переломать ему все кости и размозжить его пустую голову.

Но я сдержалась. Сжала зубы так, что аж виски заныли. А его жалкие пятнадцать тысяч я взяла.

Не из жадности, нет. Мой сын имеет на них полное право. Куплю ему новый костюм в школу.

А Виктору я тихим, холодным голосом велела убираться, пригрозив, что если он сейчас же не прекратит нести чушь про «возвращение», я сама, голыми руками, задушу его здесь и сейчас. И я была готова даже сесть за его убийство в тюрьму, настолько он меня выбесил.

Виктор пробурчал что-то под нос, разочарованно повернулся и поплелся прочь.

Доработала день в каком-то тумане злости, ревности и раздражения. Даже новый монитор, который мне поставили после обеда, не радовал — мигал, мерзко отсвечивал, и я никак не могла к нему привыкнуть.

И вот я здесь. Почти дома. Я чую сладковатый запах жареной картошки, грибочков… Мммм…

Подхожу к родной, знакомой до боли двери.

За ней — мой Сашка. Вероятно, ждет меня с двойками и несделанными уроками.

Делаю последний выдох, стараясь оставить всю негативную энергию за спиной: через порог я должна переступить улыбчивой, доброй, счастливой мамой. Улыбка дается мне с трудом. С большим трудом.

В памяти всплывает вялое, жалкое лицо Виктора, а следом за ним — насмешливый, хищный взгляд Германа.

Нервы снова взвинчиваются до предела. Я с силой, почти яростно, стучу костяшками пальцев по железному полотну, позабыв, что в сумке болтаются ключи.

Дверь тут же открывается. На пороге — Сашка. В его глазах я сразу читаю не привычную лень, а самую настоящую растерянность и даже испуг.

— Что? — односложно бросаю я, переступая порог.

В прихожей пахнет жареной картошкой и чем-то домашним, уютным. В квартире стоит непривычная тишина.

Я оглядываюсь на сына, а он лишь разводит руками и пожимает плечами. По этому красноречивому жесту я ровным счетом ничего не понимаю. Неужели Виктор, этот бесстыжий тип, посмел явиться сюда, в мою съемную квартиру, в мое отсутствие?

С кухни доносится знакомый звяк ложки о тарелку.

«Вот сволочь, — проносится у меня в голове. — Пришел пожрать. Точно пришью».

Я одним резким движением скидываю туфли, отбрасываю в сторону тяжелую сумку, но тут же наклоняюсь и подхватываю ее снова — моя увесистая кожаная дура может стать отличным оружием против бывшего мужа, которого я сейчас точно-точно побью.

Он отнял у меня лучшие годы, испортил жизнь…

Громко выдыхаю и, грозно топая, иду по коридору в сторону кухни. С грохотом распахиваю дверь и рявкаю что есть мочи:

— Ну как же ты меня задолбал, Витя! Будь проклят тот день, когда я тебя встретила…

И резко замолкаю.

Потому что за столом сидит вовсе не Витя.

Прямо у холодильника, перед тарелкой с дымящейся жареной картошкой с грибами, восседает сын Германа — Аркадий. Рядом — блюдце с рублеными солеными огурчиками, перья зеленого лука и несколько аппетитных кусочков черного хлеба.

У раковины, медленно вытирая руки цветастым полотенцем, стоит моя дочка Юля. На ней мой старый домашний халат, волосы собраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбиваются темные прядки. Она улыбается мне своей самой солнечной, домашней улыбкой.

— Привет, мам! Мы тут ужинаем.

Из-за моего плеча выглядывает Сашка и с нескрываемым презрением шипит в сторону гостя:

— Вчера старый мажор приезжал… — Он ищет в моих глазах поддержку, а потом с пафосом вскидывает руку в сторону застывшего Аркадия. — А сегодня вот молодой явился! Кого нам теперь ждать? Маленького мажора?

— Ой, не бухти, Сашка, — отмахивается от брата Юля, накидывает полотенце на крючок над раковиной и хмурится. — Он же пришел голодный. Вот я и решила его накормить.

Я медленно сглатываю. За мной, с таким же напряженным глотком, повторяет и Аркадий, не отрывая от меня широких, слегка испуганных глаз. Сейчас он выглядит так, будто я застукала его не за вкусным жирным ужином, а за подделкой крупных валютных купюр.

Мозг пытается собрать разлетающиеся мысли в кучу. Сначала я разворачиваюсь к дочери.

— Что ты здесь делаешь? — звучит почти как обвинение.

Затем перевожу строгий, испепеляющий взгляд на Аркадия, который вчера вечером демонстрировал мне свое презрение и отвращение.

— И ты что здесь делаешь?

— Я на выходные приехала домой! — Юля сердито подбоченивается и фыркает. — Мы же с тобой договаривались, что на выходных я возвращаюсь из общаги домой. Вот я вернулась, постирала все свои вещи и уже собиралась сериал смотреть, а тут… он. — Она указывает пальцем на Аркадия, который все еще не шелохнулся. — Сказал, что пришел познакомиться с, вероятно, будущими родственниками. Ты уж меня мама извини, но даже потенциальных родственников не выгоняют.

Юля пожимает плечами, поправляет пучок на голове и щурится.

— Ну, я и предложила ему для начала покушать. По глазам было видно, что он злой и голодный.

— Злой и голодный? — переспрашиваю я, глядя на Аркадия.

Тот аккуратно отодвигает от себя тарелку с недоеденной румяной картошечкой.

— Не вкусно, что ли? — громко и возмущенно вопрошает Юля, подходит к столу и властным движением придвигает тарелку обратно к Аркадию. Затем вкладывает ему в онемевшую руку вилку. — Ешь, не выпендривайся. И мажоры картошку едят.

— Он сопротивлялся, — Сашка переходит на конспиративный шепот. — Но Юлька его почти силком затащила на кухню и заставила поесть картошечки. А вот меня выгнала…

— Ты свою порцию съел и мешал человеку.

Юля деловито отходит от стола, подходит к плите, тянется к верхнему ящику, достает оттуда чистую тарелку и уютной улыбкой оглядывается на меня. Голос у нее снова мягкий и доброжелательный.

— Садись, мама. Тебе тоже надо покушать. Ты тоже, похоже, очень голодная. И очень злая.

Я не отвожу взгляда от Аркадия. Делаю шаг к столу и замечаю, как он весь вздрагивает. Неторопливо опускаюсь на стул напротив него. Отставляю свою сумку-оружие в сторону. Кладу сцепленные дрожащие пальцы на стол и тихо, но очень четко спрашиваю:

— Тебе что, отец не позвонил? Не поделился радостной новостью?

Аркадий откашлялся, и его голос прозвучал хрипло и сипло:

— Какой новостью?

37

— Какой новостью? — упрямо повторяет свой вопрос Аркадий, и его нахальный, самоуверенный тон окончательно выводит меня из состояния оцепенения.