Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 57)
В тот же день один рабочий зачеркнул краской надпись Exit Tyrannus, Regum Ultimus («Уходи тиран, последний из королей»), которую Содружество установило на Бирже; затем он поднял шапку и воскликнул: «Боже, благослови короля Карла Второго!»; после этого, как нам сообщают, «вся Биржа присоединилась к величайшему крику». 78 На следующий день Монк дал тайную беседу эмиссару Карла, сэру Джону Гринвиллу. Вскоре Гринвилл отправился в Брюссель с посланием Монка к лишенному трона королю.
IX. КОРОЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ: 1660 ГОД
После своего тяжелого побега из Англии в 1650 году Карл вел на континенте почти бродяжническую жизнь. Его мать, Генриетта Мария, приняла его в Париже; но французы обнищали, и некоторое время Карл и его приближенные жили как нищие; его верный будущий канцлер, Эдуард Хайд, питался один раз в день; а сам Карл, не имея дома еды, питался в тавернах, в основном за счет своих ожиданий. Когда Людовик XIV вернулся к достатку, он назначил Карлу пенсию в шесть тысяч франков, и Карл стал наслаждаться жизнью слишком свободно, чтобы угодить своей матери.
В те парижские дни он научился любить с самой чистой привязанностью свою сестру Генриетту Анну. Мать и сестра прилагали все усилия, чтобы обратить его в католичество; католические эмигранты из Англии не давали ему забыть, как они сражались за его отца. Пресвитерианские эмиссары обещали помочь в его восстановлении, если он примет и защитит их веру. Он вежливо выслушал обе стороны, но выразил решимость придерживаться той англиканской церкви, за которую пострадал его отец. 79 Осаждавшие его аргументы могли склонить его к скептическому отношению ко всем религиям. Но католическое богослужение, которое он видел вокруг себя во Франции, похоже, произвело на него сильное впечатление; в его маленьком дворе стало открытым секретом, что если бы его руки были свободны, он бы присоединился к Римской церкви. 80 В 1651 году он написал папе Иннокентию X, обещая в случае восстановления на троне Англии отменить все законы против католиков. Папа не дал ответа, но генерал иезуитов сообщил Карлу, что Ватикан не может поддерживать еретического принца. 81
Когда Мазарин начал вести переговоры о союзе с Кромвелем, советники Карла убедили его покинуть Францию, и кардинал согласился продолжить его пенсию. Он переехал в Кельн, затем в Брюссель. Там, ближе к 26 марта 1660 года, Гринвиль принес ему послание Монка: Если он пообещает всеобщую амнистию, исключая не более четырех человек, предоставит свободу совести и подтвердит нынешним владельцам конфискованное имущество, Монк поможет ему; между тем, поскольку Англия все еще находится в состоянии войны с Испанией, Карлу было бы желательно покинуть Испанские Нидерланды. Он переехал в Бреду в голландском Брабанте и там (14 апреля) подписал соглашение, принимая условия Монка в принципе, но оставляя точные условия на усмотрение нового парламента.
В результате выборов Палата общин была сформирована с преобладанием роялистских настроений, а сорок два пэра заняли свои места в новой Палате лордов. 1 мая обеим палатам были зачитаны письма, которые Гринвилл привез от Карла. В этой «Декларации Бреды» молодой король предлагал амнистию всем, «за исключением только тех лиц, которые впоследствии будут исключены парламентом»; он оставлял за парламентом урегулирование конфискованного имущества; он обещал, что «ни один человек не будет взволнован или подвергнут сомнению за различия во мнениях в вопросах религии, которые не нарушают мир Королевства»; и он добавил разумное заявление, подготовленное для него канцлером Хайдом:
Мы заверяем вас под нашим королевским словом, что никто из наших предшественников не относился к парламенту с большим уважением, чем мы… Мы считаем их настолько важной частью конституции Королевства и настолько необходимыми для управления им, что мы хорошо знаем, что ни принц, ни народ не могут быть в какой-либо сносной степени счастливы без них… Мы всегда будем смотреть на их советы как на лучшее, что мы можем получить, и будем так же нежно относиться к их привилегиям и так же тщательно сохранять и защищать их, как и то, что наиболее близко к нам самим и наиболее необходимо для нашего собственного сохранения.
Парламент был доволен. 8 мая он провозгласил Карла II королем Англии, датировав его титул с момента смерти отца и получив его не на основании какого-либо акта парламента, а по праву первородства. Было решено отправить Карлу сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов с приглашением немедленно прибыть и занять трон.
Почти вся Англия радовалась тому, что два десятилетия насилия закончились восстановлением порядка без пролития крови. По всей стране звонили колокола; в Лондоне люди стояли на коленях на улицах и пили за здоровье короля. 82 Все коронованные особы Европы приветствовали триумф законности; даже Соединенные провинции, твердо придерживавшиеся республиканских взглядов, приветствовали Карла, когда он ехал из Бреды в Гаагу, а Генеральные штаты, которые до этого игнорировали его, предложили ему тридцать тысяч фунтов на расходы, чтобы убедить его в будущей доброй воле. Английский флот, уже украшенный вымпелами и инициалами «C. R.», прибыл в Гаагу и взял Каролуса Рекса на борт (23 мая).
25 мая флот достиг Дувра. Двадцать тысяч человек собрались на берегу, чтобы принять короля. Когда его корабль приблизился к берегу, они упали на колени; а он, коснувшись земли, встал на колени и возблагодарил Бога. «Старики, которые там были, — писал Вольтер, — рассказывали мне, что почти все были в слезах. Пожалуй, никогда не было более трогательного зрелища». 83 По дорогам, на каждой миле усеянным счастливыми толпами, Карл и его эскорт, за которым следовали сотни людей, поехали в Кентербери, в Рочестер, в Лондон. Там 120 000 горожан вышли приветствовать его; и даже армия, сражавшаяся против него, присоединилась к армии Монка на параде. В Уайтхоллском дворце его ждали палаты парламента. «Грозный государь, — сказал спикер лордов, — вы — желание трех королевств, сила и опора для племен народа, для умиротворения крайностей, примирения разногласий…..и для восстановления рухнувшей чести этих народов». 84 Карл принимал все комплименты с изяществом и личным юмором. Удаляясь на покой, измученный триумфом, он заметил одному из друзей: «Должно быть, это моя вина, что я не пришел раньше, потому что сегодня я не встретил ни одного человека, который не заявил бы, что всегда желал моего восстановления». 85
ГЛАВА VIII. Мильтон 1608–74
I. ДЖОН БУНЬЯН: 1628–88
Увлекаясь религией и моралью, пуритане не испытывали потребности в светской литературе. Библия короля Якова была достаточной литературой; почти все остальное казалось тривиальным или греховным мусором. В 1653 году один из членов парламента предложил, чтобы в университетах не изучалось ничего, кроме Священного Писания и «трудов Якоба Бёме и тому подобных». 1 Это кажется удручающим, но мы должны отметить, что на пике пуританского подъема (1653 год) сэр Томас Уркхарт опубликовал свой энергичный перевод Рабле,* предпочитая скатологию эсхатологии. И в том же году Изак Уолтон выпустил на воду своего «Завершенного рыболова». Даже сегодня эта книга, с разумными переходами от одной рыбы к другой, освежает своим простым, свежим настроением; и она напоминает о том, что, пока Англия переживала революцию 1789 года, люди могли спокойно отправиться ловить жаждущее существо в сельских ручьях. «Сверни немного с дороги, добрый Ученый, к высокой живой изгороди; там мы посидим и споем, пока этот ливень так нежно падает на кишащую землю». 2
Эндрю Марвелл не терял головы во время смены правительств в период между его рождением в 1621 году и смертью в 1678-м. Он приветствовал возвращение Кромвеля из Ирландии энергичной и мелодичной одой, но в ней он осмелился с сочувствием написать об умирающем Карле I:
Марвелл стал помощником Мильтона в качестве латинского секретаря Кромвеля, был избран в парламент в 1659 году, помог спасти Мильтона от мести торжествующих роялистов, пережил восемнадцать лет Реставрации и осудил ее безнравственность, коррупцию и некомпетентность в сатирах, от публикации которых он тщательно воздерживался.
Классические произведения Джона Буньяна, как и эпопеи Мильтона, были написаны после Реставрации, но оба человека сформировались в условиях пуританского режима. «Я был из низкого и незначительного рода, — рассказывает он, — дом моего отца принадлежал к тому сословию, которое является самым низким и презренным из всех семей в стране».4 4 Отец был лудильщиком — мастером по изготовлению горшков и чайников — в деревне Элстоу, недалеко от Бедфорда. Томас Буньян зарабатывал достаточно, чтобы отправить Джона в Бедфордскую школу, где мальчик научился читать и писать — достаточно, чтобы «исследовать Писание» и написать самую известную из всех английских книг. Дома он служил подмастерьем у отца, который учил его катехизису по воскресеньям после обеда. У городских мальчишек он научился лгать и богохульствовать; в этих искусствах, уверяет он, «мне не было равных». 5 Более того, он был виновен в танцах, играх и выпивании стакана эля в таверне — все это осуждалось пуританами, которые в его юности (1628–48) еще не были у власти. «Я был зачинщиком… всех видов порока и безбожия». 6 Подобные признания в тяжких грехах были популярны среди пуритан, поскольку делали их исправление еще более выдающимся и показывали силу спасительной Божьей благодати. По мере того как пуританское учение распространялось вокруг него, Буньяна стали беспокоить мысли о смерти, Страшном суде и аде. Однажды ему приснилось, что он видит, как все небо горит, а земля раскалывается под ним. Он проснулся в ужасе и напугал всю семью своими криками: «Господи, помилуй меня!. Судный день настал, а я не готов!» 7