Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 59)

II. МОЛОДОЙ ПОЭТ: 1608–40 ГГ

Дед Милтона был католиком, которого в 1601 году оштрафовали на шестьдесят фунтов за пропуск англиканских служб, а сына лишили наследства за отказ от римской церкви. Отвергнутый Джон Мильтон зарабатывал на жизнь подьячим в Лондоне — пером, умеющим писать или копировать рукописи, уставы и юридические документы. Он любил музыку, сочинял мадригалы, в его доме было много музыкальных инструментов, в том числе орган; это чувство музыки передалось поэту, который согласился бы, что для того, чтобы хорошо писать, нужно иметь музыку в душе и в умственном слухе. Мать, Сара Джеффри, дочь торгового портного, родила своему мужу шестерых детей, из которых наш Джон был третьим. Младший брат, Кристофер, стал роялистом Стюартов и приверженцем высокой церкви; Джон — кромвелевским пуританином-республиканцем. Дом на Хлебной улице был пуританским заведением, серьезным и набожным, но не пуританским; любовь Ренессанса к прекрасному смешивалась здесь со страстью Реформации к добру.

Джон-старший купил недвижимость, процветал, нанял репетиторов (пуритан) для Джона-младшего и отправил его в возрасте одиннадцати лет в школу Святого Павла. Там мальчик выучил латынь, греческий, французский, итальянский и немного иврита. Он читал Шекспира, но предпочитал Спенсера; отметим мимоходом, что на него произвел большое впечатление английский перевод «Семени» Дю Бартаса (1578), эпоса, описывающего сотворение мира за семь дней.

Моя тяга к знаниям была настолько прожорливой, что с двенадцати лет я почти никогда не оставлял учебу и не ложился спать раньше полуночи. В первую очередь это привело к потере зрения. Мои глаза [как и глаза его матери] были от природы слабыми, и я был подвержен частым головным болям, которые, однако, не могли охладить пыл моего любопытства или замедлить прогресс моего совершенствования. 26

В шестнадцать лет он перешел в колледж Христа в Кембридже. Там его ссора с наставником привела к потасовке. Сэмюэл Джонсон «постеснялся сообщить то, что, боюсь, правда: Мильтон был одним из последних студентов в обоих университетах, которые подверглись публичному унижению в виде телесных наказаний». 27 Мильтона исключили на один семестр, а затем разрешили вернуться. Уже тогда он писал хорошие стихи. В 1629 году, в возрасте двадцати одного года, он прославил великолепной одой «Утро Рождества Христова», а годом позже сочинил шестнадцатистрочную «Эпитафию», которая впоследствии была принята к публикации во Втором фолио (1632) собрания сочинений Шекспира:

Что нужно моему Шекспиру для его почтенных костей? Труд эпохи в пильчатых камнях, Или чтобы его священные реликвии были спрятаны. Под пирамидой, устремленной к звездам? Дорогой сын памяти, великий наследник славы, Зачем тебе такое скучное свидетельство твоего Имени?*

Милтон проучился в Кембридже восемь лет, получив степень бакалавра в 1628 году, магистра — в 1632-м; затем он покинул его без обычной привязанности к месту, где прошли студенческие годы. Отец ожидал, что он станет священником, но гордый юноша отказался принести клятву верности англиканскому вероучению и литургии:

Понимая, какая тирания воцарилась в Церкви, что тот, кто хочет исполнять приказы, должен подписаться рабом и принести клятву, которую, если он не принесет ее с угрызениями совести, он должен либо прямо лжесвидетельствовать, либо расколоть свою веру, я решил, что лучше предпочесть безупречное молчание священной должности говорить, купленной… рабством и клятвопреступлением. 29

Он удалился в загородный дом своего отца в Хортоне, недалеко от Виндзора; там, по всей видимости, его содержал отец, пока он продолжал свои занятия, в основном классические. Он познакомился даже с самыми незначительными латинскими авторами. Он писал латинские стихи, которые удостоились похвалы одного из римско-католических кардиналов; вскоре ему предстояло огласить Европу своими латинскими защитниками политики Кромвеля. Даже когда он писал английскую прозу, он писал на латыни, изменяя английский язык до классических инверсий и оборотов, но добиваясь странной и завораживающей звучности.

Вероятно, именно в Хортоне, среди пышных полей и зелени английской сельской местности, он написал (1632?) пьесы-компаньоны, которые поочередно воспевают беспечные радости и меланхоличные настроения его уходящей юности. Почти каждая строчка «L'Allegro» взывает к пению. Аллегро — это «дочь прекрасная… красивая, светлая и дебелая», рожденная «Зефиром с Авророй». Все в сельской жизни теперь радует поэта: жаворонок, сотрясающий ночь, петух, расхаживающий перед своими дамами, гончие, скачущие на звук охотничьего рога, солнце, восходящее «в пламени и янтарном свете», поющая доярка и пищащие стада, танец юноши и девы на траве, вечер у очага или в театре.

Если носок Джонсона будет надет, Или милейший Шекспир, дитя Фэнси, Запели его родные лесные ноты; и музыка Распутывая все цепи, которые связывают Скрытая душа гармонии;… Эти удовольствия, если вы можете их подарить, Мирт, с тобой я хочу жить.

Это был еще не мрачный и безрадостный пуританин, а здоровый английский юноша, в жилах которого текла кровь елизаветинских бардов.

Но временами наступало другое настроение, когда эти удовольствия казались тривиальными для задумчивого ума, вспоминающего трагедию, ищущего смысла и не находящего в философии ответов, а только вопросы, не прочувствованные ранее. Тогда «II Penseroso», задумчивый, идет незаметно.

Чтобы посмотреть на палочку Луны. Катание в самый полдень, Как тот, кого сбили с пути. По широкому бездорожью небес; или сидит в одиночестве у костра. Где светящиеся угли пронизывают комнату Научите свет подделываться под мрак, Далеко от всех курортов, Спасите сверчка на очаге;

Или он находится в «какой-нибудь высокой одинокой башне», смиренно взирает на звезды, перелистывает листья Платона и задается вопросом, где находится рай…

Какие миры или какие обширные регионы хранят Бессмертный разум, оставивший Ее особняк в этом плотском уголке

— или вспоминать о горестях влюбленных и печальных смертях королей. И все же лучше, чем унылая философия, — это «уединенный монастырский блеск» великого собора, его многоэтажные окна и затененный свет;

Пусть звучит орган. Под полнозвучный хор внизу, На службе высоко, и гимны чисты, Как сладость, через ухо, Раствори меня в экстазе, И представь все небеса пред моими очами.

Это те удовольствия, которые приходят к «задумчивому», и если они кажутся связанными с меланхолией, то с меланхолией и будет жить поэт. В этих двух прекрасных стихотворениях Мильтон раскрывается в двадцать четыре года: юноша, трепещущий от красот жизни и не стесняющийся счастья, но уже тронутый озадаченными размышлениями о жизни и смерти, ощущающий в себе конфликт религии с философией.

Первый шанс отличиться выпал поэту в 1634 году, когда ему поручили написать пасторальную маску для церемонии вступления графа Бриджуотера в должность лорда-президента Совета Запада. Генри Лоус сочинил средненькую музыку; стихи Мильтона, скромные анонимные, были так высоко оценены, что он был вынужден признать их авторство. Сэр Генри Уоттон похвалил «некую дорическую изысканность в ваших песнях и одах, которым… Я еще не видел ничего подобного в нашем языке». 30 Первоначально пьеса называлась «Маска, представленная в замке Ладлоу (в Шропшире)»; сегодня мы называем ее «Комус». Ее исполняли два молодых дворянина и их сестра, семнадцатилетняя девушка из двора королевы Генриетты Марии. Хотя большая часть маленькой драмы написана чистым стихом, во многом перегруженным мифологией, в ней есть лирический привкус и мелодичная элегантность, которые лучше, чем когда-либо, сохранились в поэзии Мильтона. Тема традиционна: прекрасная дева, безрассудно блуждающая по лесу и поющая

штаммы, которые могут создать душу Под ребрами смерти,

к ней обращается колдун Комус, который накладывает на нее чары, чтобы лишить ее целомудрия. Он умоляет ее играть, пока ее молодость сияет; она с горячим красноречием защищает добродетель, воздержание и «божественную философию». Все строки прошли хорошо, за исключением, пожалуй, зловеще республиканского отрывка, который, возможно, заставил вздрогнуть пышное собрание:

Если бы каждый справедливый человек, который сейчас томится от нужды. У него была лишь скромная и достойная доля О том, что развратно-избалованная Роскошь Теперь он нагромождается на нескольких человек с огромным избытком, Все благословения природы были бы хорошо расходованы. В не слишком большой пропорции, И она не увеличивала запасов своих. 31

В 1637 году настроение поэта омрачилось после того, как утонул его юный друг и соратник Эдвард Кинг. В поминальный том Мильтон включил элегию «Лицидас», задуманную в искусственной пасторальной форме и загроможденную мертвыми богами, но богатую строками, которые до сих пор звучат в благодарной памяти:

Увы! Что за сапоги, в которых он непрерывно заботится. Ухаживать за домашними пастухами,* И строго медитировать на неблагодарную Музу? Не лучше ли сделать так, как это делают другие, Для спорта с амариллисом в тени, Или со спутанными волосами Неары? Слава — это шпора, которую поднимает чистый дух.