Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 43)

V. БЕН ДЖОНСОН: 1573?-1637

Он появился на свет посмертно, родившись в Вестминстере через месяц после смерти отца. Его окрестили Бенджамином Джонсоном; он отказался от этого имени, чтобы отличить себя, но печатники продолжали использовать его через его труп до 1840 года; оно до сих пор красуется на мемориальной доске на стенах Вестминстерского аббатства. Мать, имевшая в первом муже священника, во втором взяла каменщика. Семья была бедной, и Бену пришлось искать средства на образование; только доброта одного проницательного друга позволила ему поступить в Вестминстерскую школу. Там ему посчастливилось попасть под влияние своего «подмастерья», историка и антиквара Уильяма Кэмдена. Он отнесся к классике с меньшей, чем обычно, неприязнью, сблизился с Цицероном, Сенекой, Ливием, Тацитом, Квинтилианом, а позже утверждал, видимо, справедливо, что знает «больше на греческом и латыни, чем все поэты Англии».38 Только его возбудимый «юмор» и грубость лондонского мира не позволили его образованности погубить его искусство.

После окончания Вестминстера он поступил в Кембридж, «где, — говорит его самый ранний биограф, — он пробыл всего несколько недель за неимением дальнейшего содержания».39 Отчиму он был нужен в качестве ученика каменщика, и мы представляем себе, как Бен потел и волновался в течение семи лет, укладывая кирпичи и размышляя над стихами. Затем он внезапно отправляется на войну, попав под призыв или спеша на нее живее, чем кирпичи. Он служил в Нидерландах, дрался на дуэли с вражеским солдатом, убил и обезвредил его, а вернувшись домой, стал рассказывать новые истории. Он женился, нарожал много детей, похоронил трех или более из них, поссорился с женой, покинул ее на пять лет, вернулся к ней и жил с ней несовместимо до самой ее смерти. Сама Клио не знает, как он намазывал масло на семейный хлеб.

Загадка становится еще глубже, когда мы узнаем, что он стал актером (1597). Но он был полон ярких идей и счастливых строк, и простое пересказывание чужих мыслей не могло долго сдерживать его. Он обрадовался, когда Том Нэш пригласил его к сотрудничеству в работе над «Островом собак», и, несомненно, внес свою лепту в «весьма подстрекательскую и клеветническую материю», которую Тайный совет обнаружил в пьесе. Совет приказал прекратить представление, закрыть театр, арестовать авторов. Нэш, старый мастер подобных разборок, оказался в Ярмуте, а Джонсон — в тюрьме. Поскольку по тюремному обычаю он должен был платить за еду, жилье и кандалы, он занял четыре фунта у Филипа Хенслоу и, освободившись, присоединился к театральной труппе Хенслоу (и Шекспира) (1597).

Год спустя он написал свою первую значительную комедию «Каждый человек в своем уме» и увидел, как Шекспир играет в ней в театре «Глобус». Возможно, великому драматургу не понравился пролог, в котором предлагалось, вопреки современным образцам, следовать классическим единствам действия, времени и места, а не

Чтобы заставить ребенка, которого сейчас пеленают, продолжить Мужик, а потом стрелок, в одной бороде и траве, Прошло триста лет… Вы будете рады увидеть Один из таких сегодня, какими должны быть другие пьесы, Там, где ни один припев не уносит вас за моря, Не скрипящий трон опускается, мальчики, чтобы угодить… Но поступки и язык такие же, как у людей, И такие личности, как комедия, должны выбирать Когда она показывала образ времени, И занимайтесь спортом с человеческими глупостями, а не с преступлениями.

Так Джонсон отвернулся от аристократического балагана ранних комедий Шекспира, от чудесной географии и хронологии «романтической» драмы; он вывел на сцену лондонские трущобы и скрыл свою эрудицию в удивительном воспроизведении диалектов и уклада низшего класса. Персонажи — скорее карикатуры, чем сложные философские творения, но они живут; они такие же никчемные, как у Вебстера, но они люди; они психически неопрятны, но они не убийцы.

У латинян umor означало «влага» или «жидкость»; в медицинской традиции Гиппократа humor использовался для обозначения четырех жидкостей организма — крови, флегмы, черной желчи и желтой желчи; в зависимости от преобладания той или иной из них в человеке говорили, что он обладает сангвиническим, флегматическим, меланхолическим или холерическим «юмором», или темпераментом. Джонсон дал собственное толкование этому термину:

Как и в случае, когда какое-то одно особенное качество Овладевает человеком настолько, что влечет к себе. Все его аффекты [чувства], его дух и его силы, В их столкновениях все бегут в одну сторону. Это действительно можно назвать юмором.40

Это слово ожило в уморительном образе капитана Бобадила, прямого потомка плаутовского miles gloriosus, но пропитанного своим особым «юмором» и бессознательным юмором — всегда храброго, кроме как в опасности, рвущегося в бой, кроме как когда ему бросают вызов, мастера владения шпагой в ножнах.

Пьеса была хорошо принята, и Бен мог не так скупо сеять свой дикий овес. Теперь он был уверен в себе, горд, как поэт, говорил с лордами без раболепия, упрямо стоял на своем, торопливо впитывал жизнь при каждом удобном случае, наслаждался прямотой и грубым юмором, то и дело соблазнял женщин, но в конце концов (он говорил Драммонду) предпочел «распутство жены жеманству любовницы».41 Он оставил актерскую карьеру и стал безрассудно жить своим пером. Некоторое время он процветал, сочиняя маскарады для двора; легкие фантастические строки, которые он писал, хорошо вписывались в сцены, которые разрабатывал Джонс. Но Бен, вспыльчивый, часто ссорился. В год своего первого успеха он поссорился с актером Габриэлем Спенсером, вызвал его на дуэль, убил и был посажен в тюрьму за убийство (1598). Чтобы усугубить свое положение, в тюрьме он был обращен в католичество. Тем не менее суд над ним был справедливым, и ему разрешили оправдаться «благосклонностью духовенства», поскольку он читал латинский псалтырь «как клерк»; его выпустили, но только после того, как раскаленным железом на его большом пальце была выбита буква Т, чтобы его можно было легко опознать как второго преступника, если он снова убьет; всю оставшуюся жизнь он был заклейменным преступником.

После года свободы его вернули в тюрьму за долги. Хенслоу снова внес за него залог, и в 1600 году Джонсон добился платежеспособности, написав «Каждый человек не в своем уме». Он утяжелил комедию классическими тегами, добавил к драматическим персонажам трех героев, которые служили комментирующим хором, обрушил поток ругательств на пуритан, у которых «религия в одежде, а волосы короче бровей», и обрушился со своими знаниями на драматургов, разрушающих аристотелевские единства. Вместо невозможных романов о невероятных лордах он предлагал показать Лондон безжалостным к самому себе, чтобы

противостоять зеркалу Так же велика, как и сцена, на которой мы выступаем, Где они увидят уродство времени. Анатомирован каждый нерв и сухожилие С неизменным мужеством и презрением к страху.42

Пьеса нажила больше врагов, чем гонораров, и сегодня ее не рекомендуют читать. Недовольный шумной публикой в «Глобусе», Джонсон написал свою следующую комедию, «Похождения Синтии» (1601), для труппы мальчиков-актеров и меньшей, более разборчивой публики в театре Блэкфрайерс. Деккер и Марстон почувствовали себя сатириками в этой пьесе; в 1602 году труппа Камергера, возмущенная конкуренцией мальчиков из Блэкфрайарса, выпустила пьесу Деккера «Сатиромастикс» (т. е. сатирик, которого пороли), в которой Джонсона поносили как тщедушного, покрытого пятнами, тщеславного педанта, убийцу и каменщика. Ссора закончилась обменом хвалебными речами, и на какое-то время фортуна улыбнулась. Процветающий адвокат взял Бена в свой дом, а граф Пемброк прислал поэту двадцать фунтов «на покупку книг».43 Укрепившись, он попробовал свои силы в трагедии. В качестве сюжета он взял Сеянуса, злобного фаворита Тиберия. Он тщательно опирался на Тацита, Суетония, Дио Кассия и Ювенала; у него получился ученый шедевр, несколько трогательных сцен (например, V, x) и величественные строки; но публику возмутили длинные речи, нудный морализм безжизненных персонажей; пьеса вскоре была снята. Джонсон напечатал текст и на полях привел свои классические источники с примечаниями на латыни. Лорд Обиньи, впечатленный, предоставил скорбящему автору убежище на пять лет.

Он вернулся на арену в 1605 году со своей величайшей пьесой. Вольпоне, или Лис, со жгучей сатирой атаковал жажду денег, бушевавшую в Лондоне. Как обычно бывает в комедиях — от Плавта до «Восхитительного Крихтона» — умный слуга является мозгом сюжета. Моска (по-итальянски — муха) приводит к своему скупому хозяину Вольпоне, который притворяется тяжело больным, череду охотников за наследством — Вольторе (стервятника), Корбаччо (ворона), Корвино (ворона), — которые оставляют солидные подарки в надежде стать наследником Вольпоне. Лис принимает каждый подарок с неохотой, даже соглашаясь одолжить на ночь жену Корбаччо. В конце концов Моска обманом заставляет Вольпоне сделать слугу единственным наследником. Но Бонарио (добрый характер) разоблачает уловку, и венецианский сенат отправляет почти всех актеров в тюрьму. Эта пьеса наконец-то привела публику «Глобуса» к ногам Джонсона.